Книга для учителя.
История политических репрессий и сопротивления несвободе в СССР.

Проект. Общероссийский Конкурс учителей истории, обществознания и литературы: 'Школьные уроки по теме:
«История политических репрессий и сопротивления несвободе в СССР»'



     
 
  Сведения
о книге
Оглавление Текст
книги
 
           
 
   
предыдущая глава        
 
 
    -215-    

 

 

 

Глава седьмая

 

ДИССИДЕНТСКАЯ АКТИВНОСТЬ

И ПРАВОЗАЩИТНОЕ ДВИЖЕНИЕ

В ПОСЛЕСТАЛИНСКУЮ ЭПОХУ*

 

 

 

 

 

 

Как показано в предыдущих главах, инакомыслие в Советском Союзе никогда не исчезало полностью, его проявления можно проследить даже в годы "большого террора". Но во второй половине 1930-х гг. это было инакомыслие изолированных друг от друга одиночек, инакомыслие, если так можно выразиться, "катакомбное". В основном оно питалось культурными и нравственными традициями, которые сформировались еще до 1917 г. и были восприняты лишь очень немногими представителями следующих поколений. Свидетельства такого инакомыслия остались в "потаенной литературе" этого периода – ахматовском "Реквиеме", "Софье Петровне" Лидии Чуковской, множестве стихотворений разных поэтов, крупных и не очень, в дневниках, реже – в личной переписке. Инакомыслие не могло подняться до уровня масштабного социального явления, хотя оно и оставило после себя образцы высокой культуры и непревзойденной духовной стойкости.

Общественная атмосфера начала изменяться уже в середине 1940-х гг. Инакомыслие тогдашней молодежи, с самого начала росшей согласно установленной системе советского воспитания, читавшей только советскую литературу (правда, и русскую классическую литературу тоже, что немаловажно), подвергавшейся массированному воздействию советской политической пропаганды, возникало самостоятельно, без видимых внешних влияний, внутри замкнутого и, казалось бы, самодостаточного мифа, порвавшего всякую связь и с внешним миром, и с прежней культурно-исторической традицией.

 

Подполье. Первые политические подпольные кружки появились в СССР еще в 1940-е гг. О некоторых из них рассказано в главе пятой; но в литературе встречаются десятки упоминаний о различных стихийно возникавших групповых формах антисталинской активности 1944–1953 гг. Подпольные кружки и группы возникали и позже. В конце 1956-го – начале 1957 г. на истфаке МГУ складывается группа марксистского толка, состоявшая из молодых преподавателей, аспирантов и студентов

 
 
    -216-    

старшекурсников, которая позже стала известна как "Союз патриотов России"* . В эти же месяцы молодой ленинградский математик Револьт Пименов устанавливает связи сразу с несколькими молодежными кружками в Ленинграде, Москве, Курске и пытается консолидировать их деятельность. Одной из главных тем, на которых концентрируется тогда внимание подполья, становится ситуация в Венгрии; один из основных текстов, которые распространяли Пименов и его единомышленники, так и назывался – "Правда о Венгрии".

Подпольные кружки, правда, уже не только марксистско-ленинского, но и "ревизионистского" и даже антимарксистского толка возникали и впоследствии. Осенью 1963 г. генерал-майор П.Г. Григоренко, в дальнейшем видный участник правозащитного движения, и несколько его близких родственников распространяли в Москве и Владимире листовки от имени "Союза борьбы за возрождение ленинизма". В 1964–1965 гг. в Ленинграде были созданы сразу две подпольные организации с очевидно оппозиционными идейными устремлениями: марксистская "Лига коммунаров"* и "Всероссийский социально-христианский союз освобождения народа", идеологи которого намеревались предложить стране православно-почвеннические ценности с соответствующим государственным устройством. Лидеры и активисты обеих организаций встретились лишь в 1968 г. в Мордовских лагерях. В 1969–1970 гг. подпольные кружки образовались также в Саратове, Рязани и Горьком, частью вдохновленные социал-демократическими идеалами, но в практической деятельности ориентированные на общедемократические и либеральные ценности. Их участники налаживают контакты с открыто действующим к тому времени движением за права человека в Москве и других городах. В еще большей степени это можно сказать о двух группах, возникших тогда же в Таллине, – "Союзе борьбы за демократические права", созданном тремя офицерами Балтфлота, и "Эстонском демократическом движении", организованном С. Солдатовым.

Во второй половине 1970-х гг. группа "советских еврокоммунистов" издавала "самиздатские" журналы "Варианты", "Левый поворот" и "Социализм и будущее". Подпольные группы продолжали возникать даже в начале 1980-х гг., например, "революционная социал-демократическая партия", созданная художником В. Деминым.

Отдельная и важная тема, которая не вполне вписывается в рамки данного очерка, – это подпольные кружки и группы националистического и национально-демократического направлений. В Литве, Эстонии, Латвии и на Украине невооруженное, по преимуществу, городское подполье пришло на смену вооруженной борьбе партизанских отрядов, окончательно разгромленных к середине 1950-х гг. Подпольные кружки появлялись и в республиках, не имевших собственного опыта повстанческого движения: в Армении, Грузии, Азербайджане, Казахстане.



* В литературе эта группа чаще всего именуется "кружком Краснопевцева", по имени одного из лидеров.

* В литературе – "группа «Колокол»", по названию журнала, который "Лига коммунаров" пыталась подпольно издавать.

 
 
    -217-    

Исследователи насчитывают несколько десятков заметных подпольных организаций "националистической окраски" (по терминологии КГБ), иные из которых оказались способны организовать не только распространение листовок (максимум, до чего доходили подпольщики в РСФСР), но иногда и крупные массовые акции, такие, как многотысячное шествие в Ереване в 1965 г., в день 50-летия начала геноцида армян в Турции.

Чем дальше, тем больше подполье послесталинской эпохи вытеснялось и на географическую периферию, и на периферию общественного внимания. Кружки зарождались, действовали и гибли разрозненно, изолированно друг от друга, а общество все заметнее сосредоточивалось на других видах противостояния режиму, реакция которого, в свою очередь, эволюционировала от тотального государственного террора к спонтанной и не всегда последовательной политике поддержания статус-кво, что, впрочем, не исключало подавления открытых форм инакомыслия.

Репрессивная кампания 1957–1959 гг. События в Венгрии стали по-настоящему переломной вехой для правящей элиты. Окончательно выяснились пределы политической модернизации, дальше которых партийное руководство отказывалось заходить вплоть до середины 1980-х гг. Эти пределы определялись наличием угрозы партийной монополии на власть, будь то в СССР или в любой другой стране социалистического блока. Окончательно определился и основной способ борьбы с любыми формами открытого инакомыслия, открытого неподчинения идеологическим установкам.

В 1957 г. по обвинению в "антисоветской пропаганде" было арестовано 1796 человек, или почти вчетверо больше, чем в 1956 г., а в 1958 г. – еще около полутора тысяч. Арестная кампания была инициирована закрытым письмом ЦК "Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок враждебных антисоветских элементов" от 19 декабря 1956 г. Большую часть осужденных составляла отнюдь не молодежь, вовлеченная в подпольную деятельность, – таких вряд ли было больше, чем 5–6% от общего числа. Основную массу составили рабочие, крестьяне, деклассированные элементы (бомжи, уголовники и т.п.), которых подвергали репрессиям за "антисоветскую агитацию в устной форме", т.е. за "нелояльные" высказывания в адрес начальства вообще и, следуя часто употреблявшемуся в приговорах эвфемизму, "одного из членов Советского правительства" в частности. Кампания была свернута к началу 1959 г.

Всплеск арестов 1957–1958 гг. остался практически незамеченным обществом. Впоследствии, когда политические преследования стали объектом пристального внимания и широко отражались во множестве "самиздатских" текстов, в лучшем случае вспоминали о посаженной в эти годы горстке "студентов" из нескольких "марксистских кружков". Это легко объяснимо: колхозники и бомжи не пишут мемуаров. Общим местом массового сознания стала мысль о более репрессивном характере брежневского правления по сравнению с хрущевским. Несмотря на все претензии интеллигенции к Н.С. Хрущеву, время его пребывания на посту главы партии и государства осталось в ее памяти "оттепелью" – не только

 
 
    -218-    

относительно предыдущей эпохи террора, но и при сопоставлении с брежневским "застоем".

 

Мировоззрение и ценностные ориентиры советской интеллигенции во второй половине 1950-х гг. Идеологическое "землетрясение", учиненное Хрущевым в 1956 г., потрясло социально-психологические основы режима. Но для той части советских людей, которой удалось пройти школу послевоенного вольномыслия, доклад Хрущева был не откровением, а лишь неполным и робким признанием того, что они – интуитивно или достоверно, а иные и на собственной шкуре – узнали еще в годы правления Сталина. Именно эти люди составили костяк либеральной интеллигенции следующих десятилетий, из которой вкупе со следующей за ними возрастной группой, "детьми XX съезда", чья юность пришлась на период хрущевских разоблачений, рекрутировались первые диссиденты* . Прочие же представители этого поколения стали внимательными слушателями диссидентской проповеди, образуя ту сочувствующую социальную среду, без которой любое общественное движение обречено на исчезновение или вырождение в обособленную секту.

В этой среде слова "политика" и "идеология" вызывали резкое отторжение, ибо ее представители не знали другой политики, кроме той, что привела человечество к мясорубке Второй мировой войны, а их страну к кровавому маразму "позднего сталинизма". Единственная же известная им идеология оказалась грандиозным блефом. Интеллектуалы 1950-х гг., отрицавшие политическую борьбу независимо от того, были ли они гуманитариями или естественниками, верили, что в этом мире непреходящую ценность имеют только три вещи, ибо еще в юности они выучили, что только три вещи оставляют надежду на спасение в страшном и враждебном человеку мире:

– человеческая солидарность, не осложненная никакими концепциями, внеположенными человеку (кумир поколения, первый из первых – Булат Окуджава, принципиально аполитичный певец простых человеческих отношений);

– внутренняя свобода, "самостоянье человека";

– творчество.

Существовала лишь одна область социальной активности, в которой все эти ценности могли быть реализованы одновременно: культура и, прежде всего, литература. Не случайно, во второй половине 1950-х и в начале 1960-х гг. общественное внимание сосредоточивалось не на политических событиях, таких, как победа Хрущева над "антипартийной группой" Молотова, Кагановича и прочих, или даже таких, как подавление венгерской революции. В гораздо большей мере оно было приковано к публичным дискуссиям вокруг литературы, живописи,



* В данном тексте термины "диссидент" и "диссидентский" обозначают определенный тип гражданской, культурной и политической активности, в том числе и в применении к событиям 1950–1960-х гг. При этом следует иметь в виду, что в применении к участникам советской протестной активности эти термины впервые прозвучали не ранее 1970 г.

 
 
    -219-    

театра. И вполне закономерным представляется тот факт, что самым распространенным метафорическим наименованием эпохи либеральных веяний первых лет правления Хрущева стало название повести И. Эренбурга "Оттепель".

Уже после XX съезда появляется знаменитый роман В. Дудинцева "Не хлебом единым". Сегодня нелегко понять, что именно в этом произведении, довольно среднем по своему художественному уровню, вызвало такой грандиозный ажиотаж. Скорее всего, причина была в сюжетной линии: главного героя, изобретателя-инженера, бюрократы и консерваторы от науки не просто травят (описание подобных производственных конфликтов не представляло ничего нового для советской литературы), а отправляют по ложному обвинению в лагерь. Волна публичных обсуждений романа – в творческих союзах, в вузах, даже в производственных коллективах – не спадала до декабря 1956 г. Некоторые выступления на этих обсуждениях распространялись в списках, а одно из них (речь писателя К. Паустовского в Центральном доме литераторов) приводилось как пример, иллюстрирующий последствия "ослабления бдительности", в упомянутом выше письме ЦК КПСС от 19 декабря 1956 г.

Важнейшим фактором культурной жизни второй половины 1950-х и начала 1960-х гг. были литературные инициативы, возникавшие не в порядке осуществления "партийного решения", а как плод самостоятельных коллективных усилий тех или иных групп литераторов. Разумеется, осуществить эти инициативы можно было только тогда, когда удавалось, правдами или неправдами, получить одобрение соответствующей партийной инстанции.

Одним из первых примеров такой инициативы стал альманах "Литературная Москва". Первый его выпуск, подготовленный к открытию XX съезда КПСС, был достаточно зауряден. А вот второй (и последний) стал литературной сенсацией прежде всего из-за опубликованного в нем рассказа А. Яшина "Рычаги". В этом рассказе, действие которого происходит в небольшом колхозе, на редкость откровенно изображены фальшь и лицемерие казенной "общественной жизни". Помимо этого, в альманахе были помещены смелые и откровенные рассказы Ю. Нагибина, А. Крона, стихи Цветаевой и статья о ней Эренбурга, несколько стихотворений Н. Заболоцкого.

"Литературная Москва" подверглась жесточайшей критике сначала со стороны "автоматчиков партии" (статья Дм. Еремина в "Новом мире"), а затем и из уст Хрущева. В выступлении первого секретаря ЦК была своя логика: выход альманаха совпал по времени с постановлением ЦК КПСС "О преодолении культа личности и его последствий", поставившего жесткие рамки антисталинистской критике. Общество, однако, упорно не хотело считаться с этими рамками.

Позднее, в 1961 г., столь же важным событием стал выпущенный калужским издательством альманах "Тарусские страницы", подготовленный группой литераторов, в основном москвичей, биографически связанных с городком Тарусой на Оке. Сами имена большинства авторов, как живых, так и давно умерших, – Н. Заболоцкий, В. Корнилов, А. Штейнберг, М. Цветаева, Б. Окуджава, Н. Панченко, Н.

 
 
    -220-    

Коржавин, Ф. Вигдорова, Ю. Казаков, Б. Балтер, В. Максимов, Б. Слуцкий, Д. Самойлов, Е. Винокуров, Ю. Трифонов, К. Паустовский – безошибочно заставляли читателя предположить, что этот альманах является манифестом "антисталинистского" стана. Последовала незамедлительная и жесткая реакция: в постановлении Калужского обкома КПСС сборник был назван "скопищем идейно вредных произведений"; секретарю обкома по идеологии А. Сургакову было "поставлено на вид", директору Калужского книжного издательства А. Сладкову объявлен строгий выговор, а главный редактор издательства Р. Левита был вообще уволен. Если бы не усилия Паустовского, которому удалось добиться личной встречи с Хрущевым, этим дело, по всей видимости, не ограничилось бы: в Бюро ЦК КПСС по РСФСР уже было заготовлено специальное постановление "Об ошибке Калужского книжного издательства", которое, очевидно, должно было запустить соответствующую всесоюзную кампанию.

Подобная чистка состоялась, однако, годом позже. Кампания началась с посещения в декабре 1962 г. руководителями партии и правительства художественной выставки в Манеже, где экспонировались произведения авангардистов – художников и скульпторов. И поскольку Хрущев искренне не понимал современного искусства, то и ярость его была неподдельной и бурной. В результате советский художественный авангард на многие годы оказался загнанным в подполье. Но Хрущев не остановился на художниках: почуяв, что в сфере культуры творится какой-то "непорядок", в марте 1963 г. он провел серию публичных встреч с литераторами и кинематографистами, на которых обрушился на поэтов либерального направления (Вознесенский, Евтушенко) и на представителей "новой городской прозы", группировавшихся вокруг журнала "Юность" (В. Аксенов и др.). Интересно, что на банкете, последовавшем за официальной частью, Хрущев поставил в пример обруганным литераторам Александра Солженицына, который, действительно, авангардистом никогда не был. Этот факт свидетельствует о том, что сводить борьбу за свободу "на культурном фронте" к противостоянию сталинистов и антисталинистов было бы упрощением.

Сенсационные сборники и альманахи прорывались через цензуру и позже. Так, в 1967 г. заметным литературным событием стал 3-й номер ташкентского журнала "Звезда Востока". Подготовленный под девизом "Писатели России – жертвам ташкентского землетрясения", он обратил на себя внимание не только необычно высоким уровнем представленных там произведений, но и именами писателей, публикация работ которых всегда сталкивалась с цензурными сложностями: Мандельштам, Булгаков, Платонов, Бабель; из современных литераторов – Ахмадулина, Окуджава. Брежневское руководство в этом случае не стало "делать историю", да и внимание общественности к этому времени было приковано уже не только к литературе.

Литературно-художественная жизнь хрущевской и брежневской эпох не сводилась, разумеется, к общественно-политическому противостоянию; но именно это противостояние определяло язык времени, его главные парадигмы и наиболее заметные конфликты.

 
 
    -221-    

Основы оппозиционного мировосприятия выковывались не в подпольных кружках и не на революционных сходках, а в подцензурных журналах, на гуманитарных семинарах и в школах, например, в известной всему миру Летней школе по семиотике профессора Тартуского университета Ю.М. Лотмана, в театрах и театральных коллективах. В середине 1960-х гг. наибольшую известность приобрели Театр на Таганке, "Современник", товстоноговский Большой драматический театр в Ленинграде, студия "Наш дом" при МГУ М. Розовского. В том же русле действовало и множество провинциальных театров и разъездных трупп.

Впрочем, самое известное противостояние 1960-х гг. – это все же "война журналов": "Нового мира" А. Твардовского и "Юности" Б. Полевого, с одной стороны, и журналов "Октябрь" (В. Кочетов) и "Огонек" (А. Софронов) – с другой. Особое место в этом конфликте занимали журналы "Молодая гвардия" и "Наш современник". В борьбе с либерализмом они выступали как стратегические союзники Кочетова и Софронова, но действовали скорее в рамках "почвеннической", чем ортодоксально-коммунистической позиции.

Вокруг "Нового мира" группировались писатели и критики либерального толка и писатели-"деревенщики" (т.е. литераторы, которые считали своим долгом откровенно писать о судьбах советской деревни). В журнале публиковалась военная проза авторов, которых ортодоксальная критика ругала за попытки воссоздать истинную, а не парадно-патриотическую картину Великой Отечественной войны. Именно на страницах "Нового мира" читатель впервые встречался с новыми произведениями А. Битова, Ф. Искандера, В. Некрасова, Ю. Трифонова, В. Тендрякова, В. Белова, С. Залыгина, Б. Можаева, Е. Носова, В. Распутина, Ч. Айтматова, Ю. Бондарева, В. Астафьева, В. Быкова, К. Воробьева, стихами А. Ахматовой, А. Тарковского, Д. Самойлова, Ю. Мориц. "Юность" специализировалась на "городской" прозе (В. Аксенов, Б. Балтер, А. Гладилин) и "поэзии молодых". Эти два журнала, особенно "Новый мир", в значительной мере сформировали особый тип культуры и мировосприятия, который сегодня принято называть "шестидесятничеством".

С общественно-политической точки зрения, наиболее значимой литературной победой антисталинистов стала публикация в 11-й книжке "Нового мира" за 1962 г. рассказа Александра Солженицына "Один день Ивана Денисовича" – первого заметного произведения о сталинских лагерях, пробившегося в печать. Немаловажным было и то, что публикация состоялась с одобрения Хрущева и вопреки сопротивлению сталинистов. Дальнейшее восхождение Солженицына к вершинам советской литературы было прервано падением его главного покровителя – Хрущева и обыском, в ходе которого КГБ изъял архив писателя, содержавший его наиболее "криминальные" произведения. Попытки Твардовского и других доброжелателей из руководства Союза писателей добиться публикации двух романов Солженицына – "Раковый корпус" и "В круге первом" – не удались, и они ушли в "самиздат" и "тамиздат", пополнив золотой фонд русской неподцензурной беллетристики.

 
 
    -222-    

Наряду с перечисленными, цитаделями свободомыслия и оппозиционности долгое время оставались такие журналы, как "Театр", "Декоративное искусство СССР", "Знание – сила", "Химия и жизнь". В провинции и в союзных республиках действовали собственные "рассадники либерализма": украинский "Всесвiт", алмаатинский "Простор", журналы "Литературная Грузия" и "Литературная Армения". Заметным событием стала публикация в январе – феврале 1968 г. в сибирском журнале "Байкал" глав из книги литературоведа А.В. Белинкова о Юрии Олеше: такой откровенности, резкости и революционности суждений не только о литературе, но и о "советской действительности" в целом советская подцензурная печать не достигала ни раньше, ни позже, вплоть до конца 1980-х гг. Правда, и реакция последовала моментальная: статьи-доносы в "Литературной газете", полная смена редакции "Байкала", изъятие номеров журнала из библиотек. Сам автор счел за благо бежать за рубеж.

Вынужденный уход Твардовского с поста главного редактора "Нового мира" в феврале 1970 г. и последовавший разгон редакции в гораздо большей степени, чем смещение Хрущева шестью годами ранее, знаменовал собой конец "шестидесятничества" и начало новой эпохи в общественной жизни. Да и острота конфликтов в сфере культуры резко снизилась, ибо брежневское руководство управляло литературой и искусством куда снисходительнее и терпимее, чем его предшественники. Пределы дозволенного в том, что касается собственно художественных проблем, языка, стиля, метода и т.п., значительно расширились в 1970-е гг. по сравнению с 1960-ми. Слабеющему тоталитарному режиму уже не хватало сил отстаивать многочисленные идеологические табу предыдущих эпох, и он сосредоточился на охране наиболее важных, касающихся текущей политики и советской исторической мифологии. Это обстоятельство также способствовало разрушению и упадку "шестидесятничества", весь смысл которого состоял в организации противостояния официозу именно в сфере культуры, представлявшейся сердцевиной общественного бытия (и, несомненно, бывшей таковой в 1955–1970 гг.).

Но прежде чем уйти из общественной жизни, шестидесятники породили новое, доселе невиданное в советской и российской истории явление. "Шестидесятничество" стало той средой, внутри которой, – и, отчасти, в противовес которой, – во второй половине 1960-х гг. возникла и развилась активность советских диссидентов* .

 

Независимая культурная активность. "Самиздат". Как говорилось выше, в 1950-е гг. внимание общества сосредоточилось на



* Сергей Ковалев в своих мемуарах свидетельствует, что после вынужденного ухода Твардовского с поста главного редактора "Нового мира" и разгона редакции он и два других видных диссидента, К. Любарский и А. Твердохлебов, обсуждали проект воссоздания этого журнала в "самиздатском" исполнении, на базе материалов, оставшихся в редакционном портфеле "старого «Нового мира»". Осуществлению проекта помешал арест К. Любарского. – Sergej Kowaljow. Der Flug des Weibben Raben (Von Sibirien nach Tschetschenien: Eine Lebensreise). Berlin, 1997.

 
 
    -223-    

проблемах культуры, а основной оппозиционный пафос был направлен против попыток власти восстановить жесткий идеологический контроль над ней. Основной общественной проблемой, вокруг которой происходили ожесточенные бои, стал вопрос о свободе творчества в условиях социализма. И здесь наметились два пути решения вопроса.

Первый путь – это упорное и ожесточенное противостояние идеологическим инстанциям в попытках расширить пределы дозволенного, "пробивание" через цензуру произведений, сомнительных с точки зрения ревнителей официальной идеологии. Это настойчивое стремление литераторов ввести в культурный оборот запрещенные или полузапрещенные темы и имена, попытки художников "легализовать" на выставках и вернисажах методы, не вписывавшиеся в каноны социалистического реализма. Значение этой работы для советской культуры невозможно переоценить. И тем не менее "внутрисистемная" оппозиция официозу имела свои естественные пределы. Границы между "системным" и "внесистемным" инакомыслием определялись отнюдь не радикализмом художественных или политических воззрений, а независимостью от официальных требований. Главное отличие диссидентского типа культурной активности от "подцензурного инакомыслия" состояло в том, что он реализовывался в формах, вовсе не предполагавших какое бы то ни было взаимодействие с властью. Это и был второй путь решения вопроса о свободе творчества.

Одной из возможностей освободиться от цензурного контроля были зарубежные публикации. Наиболее громкий случай, когда советский литератор, не найдя издателя в СССР, опубликовал свое произведение за рубежом, – это, конечно, история с романом Б. Пастернака "Доктор Живаго". Сам Пастернак, судя по всему, отчасти представлял себе последствия своего поступка; но воспитанный на опыте 1920-х гг., когда зарубежные публикации советских авторов (Пильняк, Булгаков, Замятин), хотя и не приветствовались, но и не становились предметом всенародных пропагандистских кампаний, вряд ли ожидал, что дело дойдет до публичной гражданской казни на общем собрании московских писателей 30 октября 1958 г., исключения из Союза писателей и требований собратьев по цеху о высылке за границу. Публичное шельмование великого русского поэта для множества представителей советской интеллигенции стало событием более значимым, нежели перипетии политической жизни страны тех лет.

Куда менее известен факт публикации в 1959 г. за рубежом философом, математиком и поэтом А.С. Вольпиным (в литературе его, сына Есенина, часто называют Есениным-Вольпиным) поэтического сборника "Весенний лист" вместе с написанным им же философским трактатом. Это был уже осознанный диссидентский поступок, и способ расправы над автором типологически тоже относится к более поздней эпохе: Вольпин насильственно и надолго был помещен в психиатрическую больницу. Позднее за рубежом была опубликована "Автобиография" Е. Евтушенко. Поэту не раз припоминали этот факт на различных проработках, но до серьезных репрессий дело не дошло.

Особым видом "тамиздата" стали анонимные или "псевдонимные" публикации за границей. По этому пути пошли А. Синявский и Ю.

 
 
    -224-    

Даниэль, о деле которых будет подробно рассказано ниже, и ряд других, менее известных литераторов и публицистов, – А. Ремезов, П. Нарица, Б. Евдокимов, В. Тарсис. Однако в дальнейшем этот метод большого распространения не получил.

А вот публикация за границей под своим именем стала обычным способом избежания цензуры для множества советских писателей и мемуаристов. Достаточно назвать имена В. Максимова, А. Солженицына, Б. Окуджавы, Л. Чуковской, Л. Копелева, В. Шаламова, Е. Гинзбург, А. и Б. Стругацких, Ф. Искандера, Г. Владимова, В. Войновича, Ф. Светова, А. Галича, Ю. Домбровского и многих других, вплоть до Хрущева. В 1970-е гг. такие публикации часто уже не вызывали серьезных последствий: максимум, чего могли потребовать от автора, – это формального и публичного отречения от публикации. Некоторых писателей, отказавшихся от такого отречения, например Ф. Искандера, просто оставляли в покое. Разумеется, последнее верно лишь для тех произведений, которые не содержали откровенной политической крамолы. В противном случае могли исключить из творческого союза и даже судить (пример – дело экономиста и публициста Л. Тимофеева в 1985 г.). По-видимому, относительно безнаказанную возможность публикации за рубежом следует рассматривать как одно из немногих реальных завоеваний борцов за свободу творчества в СССР. Но для этого потребовался ряд уголовно-литературных скандалов, серьезно подорвавших престиж Советского Союза за границей.

Тем не менее наиболее исторически значимым, с точки зрения формирования диссидентского менталитета, способом распространения художественных и культурных текстов в обход цензуры стал "самиздат". Само это слово возникло еще в середине 1940-х гг. Московский поэт Николай Глазков затеял довольно рискованную для своего времени литературную игру: он изготовлял и дарил друзьям машинописные сборники своих не публиковавшихся стихов и прозы, сброшюрованных в виде самодельных книжек, титульный лист которых имитировал титульный лист печатного издания. Там, где в "настоящей" книге проставляется название издательства, Глазков впечатывал изобретенное им самим слово "самиздат" (иногда – "самсебяиздат"), пародируя, таким образом, государственное издательство ("Госиздат"). К концу 1950-х гг. это слово вошло в окололитературный обиход и стало обозначать любые машинописные копии неопубликованных произведений.

Какие тексты распространялись в "самиздате" во второй половине 1950-х гг.? Согласно мемуарам и устным воспоминаниям, более всего стихи. Сначала в "самиздате" были представлены поэты предшествующих эпох, чье творчество считалось полузапретным (акмеисты, символисты, обериуты и пр.) или в связи с "особенностями" их биографии (Н. Гумилев, М. Цветаева, О. Мандельштам). Примерно с середины десятилетия "самиздат" пополнился произведениями современных поэтов, уже известных (Б. Пастернак, А. Ахматова, А. Твардовский, Б. Слуцкий, Д. Самойлов, Е. Евтушенко, Б. Ахмадулина) и не очень (В. Корнилов, Б. Окуджава, А. Аронов, Г. Сапгир, Г. Горбовский). Появились и такие, чье литературное творчество целиком или почти целиком реализовывалось в "самиздате", например М. Павлова, В. Бурич,

 
 
    -225-    

И. Холин, С. Красовицкий, Вс. Некрасов, Д. Андреев, Р. Мандельштам. На рубеже 1950 – 1960-х гг. широкую известность приобрели стихотворения И. Бродского* .

К концу 1950-х гг. "самиздат" освоил прозу. Очень часто это были переводные работы: романы Хемингуэя, Кестлера, Оруэлла, Кафки, "Письмо к заложнику" А. де Сент-Экзюпери, некоторые философские и публицистические произведения А. Камю. Что касается отечественных авторов, то в первую очередь здесь публиковалась проза Платонова, Зощенко и – с 1957 г. – роман Пастернака "Доктор Живаго", который распространялся не столько в машинописи, сколько в виде фотокопий зарубежных изданий. Особый жанр представляли произведения, когда-то опубликованные в СССР, но не переиздававшиеся в течение десятилетий: письма В.Г. Короленко А.В. Луначарскому, "Несвоевременные мысли" М. Горького, рассказы, повести и пьесы Пильняка, Замятина, Булгакова и т.д. Таким образом, "самиздат" технически решал вопрос о свободе творчества не в пользу тоталитарного контроля над словом. Оттенок запретности или полузапретности могли придать имя автора, тема произведения и десятки других факторов. Как правило, в "самиздат" уходили тексты, которые не имели шансов пройти цензуру либо уже были запрещены. В силу одного этого "самиздатская" активность воспринималась как оппозиционная – если не собственно власти, то, по крайней мере, системе запретов, ею порожденной.

Специфической и очень популярной формой "самиздата" с конца 1950-х гг. стало явление, позднее окрещенное "магнитиздатом", – авторская песня, записанная на пленку. У истоков авторской, или, как ее еще называют, "самодеятельной" песни стояли Булат Окуджава, Владимир Высоцкий, Александр Галич, Юлий Ким и десятки других, менее известных авторов. Особенность рассматриваемого периода состояла в том, что на смену последовательно популярным в 1920–1950-е гг. жанрам городского, уголовного и фронтового фольклора, а также официально признанным произведениям советских поэтов-песенников пришла песня как вид бесцензурного авторского творчества* . Сам



* Разумеется, приведенные перечни имен ни в коей мере не претендуют на полноту: здесь названа лишь часть поэтов 1950-х гг., чьи тексты распространялись "самиздатом", в основном — москвичи. Еще два замечания: во-первых, "сам­издатское" творчество поэтов первых двух категорий спустя некоторое время зачастую пробивалось в официальную печать (такова судьба большинства "сам­издатских" стихотворений Б. Окуджавы, таких произведений, как "Теркин на том свете" Твардовского, "Дождь" Ахмадулиной, фрагментов "Реквиема" Ахматовой, "Стихов из романа" Пастернака); во-вторых, поэты, названные в "третьем перечне", очень часто имели иной, официально признаваемый литературный статус: так, Сапгир был известным детским поэтом, Павлова — литературным редактором, Бурич — переводчиком.

* Характерно, что в более ранний период вопрос об авторстве той или иной песни не воспринимался как актуальный даже тогда, когда этот вопрос напрашивался сам собой: например, в случае очевидной литературной пародии на тот или иной фольклорный жанр. И посейчас мало кто знает, что автором известной с 1940-х гг. песни "Я был батальонный разведчик…" является В. Охрименко, "Когда качаются фонарики ночные…" — это раннее стихотворение Г. Горбовского, известный гибрид блатной песни и шпионского детектива "Стою я раз на Невском…" сочинен А. Левинтоном, а популярная сатирическая песенка конца 1950-х гг. "Прекрасна русская земля / Вокруг залива Коктебля" — В. Бахновым и Я. Костюковским в ответ на газетную статью А. Первенцева о "стилягах". Однако многим хорошо известно имя Ю. Алешковского — автора песен, выполненных в аналогичном жанре, но сочинявшихся несколько позже, не говоря уже о В. Высоцком.

 
 
    -226-    

источник культурного текста – магнитофонная запись становилась своеобразным "авторским свидетельством" и одновременно символом бесцензурности. С 1965 г. по всей стране возникают неофициальные и неподконтрольные власти молодежные "клубы самодеятельной песни" (КСП) как попытки реализации права на творческое объединение явочным порядком.

Отношение властей к авторской песне эволюционировало от полного игнорирования до попыток ее подавить или поставить под свой контроль. С 1968 г. наиболее "крамольным" авторам – А. Галичу, Ю. Киму, В. Высоцкому – запрещают выступать публично; в печати появляются статьи, клеймящие "мещанское" и "безыдейное" творчество "так называемых бардов". В 1971–1972 гг. Александра Галича исключили из Союза писателей и Союза кинематографистов; в 1974 г. он был вынужден эмигрировать.

С КСП власти вели более тонкую игру. Конечно, применялись и силовые методы: разгон слетов и фестивалей авторской песни, гонения на активистов клубов – "проработки", увольнения с работы, взыскания по комсомольской линии. Одновременно ВЛКСМ пытался "покровительствовать" клубам: им предлагались помещения, помощь в организации слетов и т.п. в обмен на предварительный просмотр и утверждение репертуара концертов и фестивалей соответствующими комсомольскими органами. Результатом этого стало появление в движении диссидентских групп, отвергавших "конкордаты с ВЛКСМ". Самая известная из них, "Воскресенье" (Москва), лидером которой был инженер В. Абрамкин, в 1975–1977 гг. проводила "альтернативные" слеты и даже пыталась выпускать собственный "самиздатский" альманах. В 1978 г. этот альманах явился основой для создания куда более знаменитого "самиздатского" журнала "Поиски".

Наибольшей самостоятельности авторская песня как способ существования неофициальной культуры достигла, пожалуй, лишь оторвавшись от исходного носителя – магнитофонной пленки и из способа самовыражения автора превратившись в способ самовыражения исполнителей и слушателей. Возможно, поэтому самый яркий манифест независимой творческой активности мы находим именно в авторской песне – в песне Галича "Мы не хуже Горация". По очереди противопоставляя "разрешенной" живописи, литературе, эстраде символы независимого творчества (не выставленная картина на подрамнике, пишущая машинка "Эрика", магнитофон "Яуза"), поэт резюмирует: "Вот и все. Но этого – достаточно!".

19 июля 1958 г. на площади Маяковского в Москве был открыт памятник В.В. Маяковскому. После того как закончилась официальная часть торжеств, включавшая в себя и "литературный концерт" с участием

 
 
    -227-    

известных советских поэтов, чтение стихов Маяковского и своих собственных, "в неофициальном порядке" их продолжила собравшаяся на площади молодежь. Спонтанно возникший поэтический вечер понравился его участникам, и подобные встречи у памятника Маяковскому стали регулярными.

Сходки на площади Маяковского быстро приобрели характер литературной фронды в силу того обстоятельства, что они не были санкционированы ни комсомольскими, ни партийными органами, а стихи, которые читали их участники, не подвергались цензуре. Позднее "у Маяка" зазвучали уже не только чисто поэтические выступления: молодежь начала дискутировать на философские и исторические темы, обсуждать текущие политические события. Время от времени случались и политические выступления оппозиционного характера. На площади завязывались знакомства, формировались кружки – не только литературные, но и политические. Многие из тех, кто принимал участие в сходках, впоследствии стали известными диссидентами. На площади бывали Юрий Галансков, Владимир Осипов, Владимир Буковский и другие, чьи имена вошли в историю становления независимой общественности в России.

Власти неоднократно пытались пресечь "несанкционированные сборища". Сходки разгонялись милицией и дружинниками, их участников задерживали, сообщали об их "антиобщественном поведении" по месту учебы или работы. Однако окончательно прекратить встречи удалось лишь осенью 1961 г., после того как трое активистов "Маяковки" – Владимир Осипов, Эдуард Кузнецов и Илья Бокштейн – были арестованы КГБ и осуждены за "антисоветскую пропаганду".

Одной из первых моделей диссидентского сообщества стала так называемая "лианозовская коммуна", образованная в конце 1950-х гг. вокруг нескольких художников и поэтов, поселившихся в подмосковном поселке Лианозово. "Лианозовцы" не стремились выставляться и публиковаться; для них достаточно было экспонировать свою живопись на стенах своих квартир и квартир друзей, а стихи и поэмы читать и распространять в кругах близкой к ним интеллигенции. Художественная активность "лианозовцев" явилась прообразом позднейших "квартирных выставок" художников-авангардистов, а литературное творчество, по крайней мере, некоторых из них изначально и заведомо было ориентировано на "самиздатское" распространение. Деятельность этого содружества вполне вписывалась в тот тип общественной активности, которую много позже Андрей Амальрик охарактеризует как освоение "серой полосы", лежащей в промежутке между безусловно одобряемыми и абсолютно запрещаемыми властью нормами общественного поведения. Конечно, существовала и вовсю действовала статья Уголовного кодекса РСФСР об "антисоветской агитации"; но подогнать творчество поэтов Генриха Сапгира, Аркадия Штейнберга, Всеволода Некрасова, Игоря Холина или художников Оскара Рабина и Льва Кропивницкого под эту статью составляло правовую проблему даже для более чем гибкой хрущевской юстиции.

Однако, способ творческого существования, найденный "лианозовцами" и другими подобными им группами и сообществами в

 
 
    -228-    

Москве, Тарусе, Ленинграде, Киеве* и других городах, обеспечивал не только определенную защиту от преследований. С точки зрения развития диссидентского мировоззрения, гораздо важнее было то, что этот способ гарантировал независимость от негласно предписывавшихся норм общественного поведения. Оказалось, что открытое игнорирование этих норм намного эффективнее и, самое главное, гораздо лучше обеспечивает достоинство творческой личности, чем непосредственная идеологическая или политическая борьба, неважно – в рамках ли системы, или в подполье. В выборе "лианозовцев" в неявном виде уже присутствовала правовая идея, ставшая стержнем всей диссидентской активности, которую позднее А.А. Амальрик обобщил в виде следующей формулы: "Инакомыслящие сделали гениально простую вещь – в несвободной стране начали вести себя как свободные люди".

Одним из почитателей и постоянных посетителей коммуны "лианозовцев" был начинающий журналист Александр Гинзбург. Именно ему и, возможно не без участия Г. Сапгира, пришла в голову дерзкая идея, разом превратившая "самиздат" в альтернативный Госиздату общественный институт. В 1959 г. Гинзбург подготовил и размножил поэтический альманах, состоявший из произведений авторов, по тем или иным причинам не прошедших цензуру либо вовсе не предлагавшихся в печать. Главное заключалось в том, что "Синтаксис", как назывался альманах, с самого начала планировался как периодическое издание и к тому же имел на титульном листе фамилию составителя. Этот шаг был равнозначен объявлению "самиздата" не спонтанным процессом, а общественной институцией: издание сборника стало своего рода Декларацией независимости культурного процесса. В 1960 г. Гинзбурга, к тому времени выпустившего уже три номера журнала и готовившего четвертый, арестовали, и против него было возбуждено уголовное дело по обвинению в "антисоветской агитации"** .

Но необязательность печатного станка для самореализации культуры оказалась продемонстрирована с предельной наглядностью. За "Синтаксисом" последовали многочисленные "самиздатские" альманахи и журналы, а в 1964 г. группа молодых московских литераторов создала собственное, независимое как от государства, так и от Союза писателей творческое объединение – СМОГ. У этой аббревиатуры было несколько расшифровок: Самое Молодое Общество Гениев; Смелость, Мысль, Образ, Глубина; Сжатый Миг Отраженной Гиперболы. Молодые поэты, его участники (Л. Губанов, В. Батшев, В. Алейников, Ю. Кублановский, Ю. Вишневская, Б. Дубин, В. Бережков, И. Голубев, Н. Солнцева, С. Морозов и др.), отчетливо ощущали себя продолжателями "Синтаксиса", с одной стороны, и традиций площади Маяковского, с другой. "Смогисты" выпускали собственный машинописный журнал – "Сфинксы", готовили



* На Украине подобные сообщества (например, Клуб творческой молодежи в Киеве и аналогичный ему клуб "Пролiсок" во Львове, относившиеся, правда, к несколько более позднему времени) имели, конечно же, и отчетливо выраженную национальную окраску.

** Вскоре КГБ счел за благо прикрыть дело об "антисоветской агитации"; для Гинзбурга было срочно придумано другое, "неполитическое", обвинение, по которому он и получил свой первый срок

 
 
    -229-    

"самиздатские" сборники ("Здравствуйте, мы – гении", "Авангард", "Чу!", "Рикошет" и др.). Обратила на себя внимание их публичная манифестация 14 апреля 1965 г.: участники объединения прошествовали от площади Маяковского, где огласили свой манифест, до Центрального дома литераторов, подняв над головами эпатажный лозунг "Лишим социалистический реализм невинности!".

Во второй половине 1960-х гг. органы госбезопасности пустили в ход все средства, чтобы скомпрометировать СМОГ и задушить его. Некоторые из активных участников объединения были осуждены за "тунеядство" и "антиобщественный образ жизни", другие подверглись принудительному лечению в психиатрических больницах. Общество распалось. Опыт его деятельности важен тем, что впервые за несколько десятилетий люди свободно, не по приказу свыше и не запрашивая разрешения властей, объединились в независимую общественную организацию, осуществив тем самым одно из основных гражданских прав – право на объединение.

Уже в 1950-е гг. в "самиздате" были представлены публицистика, правда в основном переводная, историко-философские эссе и политические памфлеты вроде "Фермы животных" Оруэлла. Позднее стала появляться и актуальная отечественная публицистика. Чаще всего авторы этих текстов пытались осмыслить период сталинизма, дополнить и расширить официально дозволенные разоблачения "культа личности". Классическим примером является "Открытое письмо" журналиста Э. Генри Илье Эренбургу. Появились и мемуаристика ("Крутой маршрут" Е. Гинзбург), и философские эссе (Г. Померанц), и исторические труды (работа Р. Медведева "К суду истории"). Время от времени в "самиздат" попадали и исторические документы, такие, как открытое письмо Раскольникова Сталину. Одним из самых известных текстов, посвященных исторической проблематике, стала запись обсуждения в Институте марксизма-ленинизма книги А.М. Некрича "22 июня 1941 года", которое состоялось в феврале 1966 г. и ознаменовалось бурной полемикой между антисталинистами и защитниками Сталина. Характерно, что эта запись имелась в нескольких редакциях: сразу несколько человек из числа присутствовавших, не сговариваясь, запротоколировали обсуждение и распространили текст. К первой половине 1960-х гг. относится появление в "самиздате" сборников "Вехи", "Из глубины", работ Бердяева и других религиозных философов начала ХХ века. Чуть позже стала циркулировать литература, приходившая с Запада: книги Джиласа, Авторханова, программные документы Народно-Трудового Союза.

 

"Литературный процесс" в СССР в середине 1960-х гг. В 1964 г. в разделе "самиздатской" публицистики и документалистики появилась еще одна тема, которой в последующие годы суждено было стать ведущей: политические преследования за инакомыслие. Характерно, что подсудимыми на первых политических судебных процессах, вызвавших широкую общественную реакцию, были литераторы, арест которых был прямо связан с их попытками утвердить автономию творческой деятельности, вывести ее из-под государственного контроля. Именно это

 
 
    -230-    

обстоятельство сделало широко известными имена Иосифа Бродского, Андрея Синявского и Юлия Даниэля.

Формально Бродский был арестован не за свое творчество, а в связи с тем, что "вел паразитический образ жизни", то есть не числился на постоянной службе и не являлся членом творческого союза. Преследования "антиобщественных элементов" были лишь отчасти направлены против инакомыслящих. Общей целью Указа о борьбе с тунеядцами* были те, чей образ жизни не вписывался в концепцию "советского человека – строителя коммунизма": проститутки, "стиляги", алкоголики, активисты религиозных сект и т.д. После 1961 г. стало возможным привлекать их к суду и высылать в отдаленные местности СССР на срок до 5 лет. КГБ широко использовал возможности Указа в отношении тех, чье поведение рассматривалось как "политически неблагонадежное". К этой категории, безусловно, относился и будущий лауреат Нобелевской премии 1987 г. по литературе. Его политическая неблагонадежность складывалась из многих обстоятельств: знакомства с людьми, осужденными за "антисоветскую агитацию", демонстративного нежелания делать литературную карьеру по принятым в СССР правилам, пренебрежительного отношения к официозу и главное – его положения неофициального лидера независимой поэзии.

Бродский был арестован 13 февраля 1964 г., а в марте того же года осужден Дзержинским районным судом Ленинграда к 5 годам ссылки за "паразитический образ жизни". Учитывая место Бродского в поэзии XX века, этот процесс в любом случае вошел бы в историю русской литературы. Получилось, однако, что он вошел и в историю становления российской гражданственности.

По просьбе Ахматовой, на судебном процессе присутствовала московская журналистка Ф.А. Вигдорова. Лихорадочно записывая перипетии судебного спектакля – вопросы судьи, ответы Бродского, показания свидетелей, выкрики из публики, Вигдорова вряд ли думала о том, что создает первый правозащитный документ в новейшей истории нашей страны.  Обработанная Вигдоровой запись суда быстро и широко распространилась в "самиздате". Будучи опубликованной за рубежом, она вызвала шок и негодование, в том числе и среди просоветски настроенной западной интеллигенции. Все это, вкупе с многочисленными петициями в защиту Бродского, направленными в судебные, партийные и государственные органы СССР видными представителями советской интеллигенции (А.А. Ахматовой, К.И. Чуковским, С.Я. Маршаком, К.Г. Паустовским, Д.Д. Шостаковичем), в конечном счете привело к досрочному освобождению Бродского из ссылки.

Два года спустя родственники и друзья Синявского и Даниэля, допущенные на суд над ними, уже вполне целенаправленно будут вести записи судебного процесса. Впоследствии на этой простой идее – записать все, как было, и сделать записанное достоянием



* Указ Президиума Верховного Совета РСФСР "Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный, паразитический образ жизни" от 4 мая 1961 г. Положения Указа были развиты и дополнены решениями Пленума Верховного Суда СССР 10 марта1963 г.

 
 
    -231-    

общественности – будут построены десятки и сотни правозащитных документов.

В сентябре 1965 г., когда помилованный Бродский возвращался из ссылки, в Москве КГБ завершил многолетнюю операцию арестом двух "особо опасных государственных преступников" – литераторов А.Д. Синявского и Ю.М. Даниэля. Преступление обоих состояло в том, что с середины 1950-х гг. они тайно передавали за границу рукописи своих произведений для публикации, обходя, таким образом, Главлит. Несколько лет зарубежная агентура КГБ пыталась определить, кто скрывается под именами Абрама Терца и Николая Аржака, и наконец выяснила. Обоим было предъявлено обвинение в совершении преступления, предусмотренного статьей 70 УК РСФСР. Оба признали свое авторство. В феврале 1966 г. Верховный суд РСФСР приговорил Андрея Синявского к 7, а Юлия Даниэля – к 5 годам лагерей.

Впоследствии, в отечественной и зарубежной историографии утвердилось мнение, что "дело Синявского и Даниэля" стало своего рода знаком к переходу от хрущевского "либерализма" к брежневскому "консерватизму". Именно так это дело было воспринято советской интеллигенцией. Однако некоторые обстоятельства дают возможность предложить несколько другую трактовку намерений нового советского руководства.

1965 г. – первый год после смещения Хрущева со всех партийных и государственных постов – ознаменовался рядом сигналов, позволявших предполагать, что брежневское руководство, напротив, намерено проводить более либеральную политику в отношении творческой интеллигенции и уж во всяком случае не собирается с нею ссориться. Временно прекратились грубые выпады в адрес писателей и художников, столь характерные для Хрущева, были допущены в печать критические статьи о Т.Д. Лысенко, партийно-правительственная поддержка антинаучных "теорий" которого являлась сильнейшим раздражителем для всех ученых-естественников, от биологов до физиков-ядерщиков. В репрессивной политике наметился некоторый перерыв: с октября 1964 по март 1965 г. не был приговорен к лишению свободы за "антисоветскую агитацию и пропаганду" ни один человек – случай неслыханный за всю историю советской власти* .  А когда аресты по политическим обвинениям возобновились, их количество резко снизилось по сравнению с хрущевскими годами. Одновременно, с декабря 1964 г. и вплоть до лета 1965 г., шла тихая, но основательная разгрузка политлагерей: по постановлениям Президиума Верховного Совета СССР или союзных республик или же в связи с судебным пересмотром дел на свободу выходили десятки, если не сотни людей, осужденных за критику Хрущева и другие маловажные, с точки зрения новой власти, "преступления".



* Данный вывод — результат анализа картотеки учета заключенных учреждения ЖХ 385 (Дубравный ИТЛ) — единственного в 1960-е гг. лагеря, где содержались лица, осужденные за "особо опасные государственные преступления" (т.е. по политическим обвинениям). Анализ проведен по базе данных, составленной на основе 12 тыс. откопированных учетных карточек. – Архив общества "Мемориал". Ф. 167.

 
 
    -232-    

Значило ли это, что арест Синявского и Даниэля знаменовал иную, консервативно-репрессивную тенденцию во внутренней политике? Докладная записка председателя КГБ В.Е. Семичастного в ЦК КПСС и последующие постановления Секретариата ЦК позволяют предположить несколько иное: будучи уверены, что действия двух "отщепенцев", если о них подробно поведать широкой общественности, вызовут осуждение, власти предполагали, что процесс Синявского и Даниэля может успокоить интеллигенцию. Политическое послание, заключенное в деле двух писателей, в свете этих документов прочитывается следующим образом: новое руководство намерено прибегать к уголовным репрессиям лишь в отношении явных "антисоветчиков", что же касается интеллигентов, соблюдающих минимальную лояльность, они могут не опасаться быть ошельмованными, как прежде. С этой целью процесс должен был проходить максимально гласно (в советском понимании этого слова). Многие московские литераторы получили разовые пропуска на судебные заседания. И, самое главное, суд должен был широко освещаться в прессе.

Первые статьи в "Известиях" и в "Литературной газете" появились еще за месяц до начала суда и сформировали общественное мнение по поводу этого дела: даже те, кто сомневался в корректности псевдонимного опубликования за рубежом литературных произведений, после этих отчетливо погромных статей взяли сторону подсудимых. Симпатии общества окончательно перешли на сторону Синявского и Даниэля, когда из газетных отчетов стало ясно, что они, впервые в истории советских показательных процессов после 1922 г., не каются, не признают себя виновными, отстаивая право на свободу литературного творчества. Еще до открытия процесса в правительство, Президиум Верховного Совета СССР, ЦК КПСС, в судебные инстанции, в газеты начали поступать коллективные и индивидуальные письма протеста против предстоящего суда над литературой. Писавшие ссылались на закон, на невозможность доказать "умысел на подрыв или ослабление Советской власти" (наличие такого умысла предполагало применение статьи 70 УК), на некорректность рассмотрения художественной прозы как политического текста, на отсутствие криминала в факте публикации за рубежом или под псевдонимом, на наличие в Конституции СССР статьи 125, гарантирующей свободу слова и печати.

После суда и приговора поток петиций заметно возрос. Среди них выделялось обращение 62 членов Союза писателей (в их числе Эренбург, Антокольский, Паустовский, Чуковский и другие признанные мэтры советской литературы), авторы которого предлагали отдать двух осужденных литераторов им на поруки. К протестам присоединилась зарубежная общественность, включая руководство большинства западных коммунистических партий. Кампания "всенародного осуждения" блистательно провалилась.

Попытка партийного руководства устами писателя М.А. Шолохова осудить тех, кто заступается за двух "литературных оборотней", вызвала отпор Л.К. Чуковской, которая обвинила Нобелевского лауреата 1965 г. в измене гуманистическим идеалам русской литературы и именем этой литературы приговорила его "к высшей мере наказания, существующей

 
 
    -233-    

для художника, – к творческому бесплодию" (это предсказание сбылось). Открытое письмо Чуковской Шолохову широко распространялось в "самиздате" и стало признанным шедевром диссидентской публицистики. Петиционеры, люди совершенно разных профессий, обладали, как правило, хорошим положением в обществе; тон почти всех писем оставался вполне лояльным по отношению к режиму. Новым, по сравнению с петициями в защиту Бродского, стало то, что эти письма были открытыми, ходили по рукам, перепечатывались. Жанр открытого письма стал основным жанром правозащитной литературы двух следующих десятилетий.

5 декабря 1965 г. на Пушкинской площади в Москве впервые в советской истории состоялся митинг под правозащитными лозунгами. Основным организатором митинга был А.С. Вольпин – свой человек в различных диссидентских кружках. К нему относились хорошо, ценили его стихи, его бесстрашие и прямоту; но над его одержимостью правовыми идеями, убеждением в том, что все законы, плохие или хорошие, гражданин должен соблюдать, слегка посмеивались. Отстаивать право в стране, где царит "социалистическая законность", казалось донкихотством. В лучшем случае, тезис Вольпина рассматривался как тактическая уловка, но не как философия сопротивления. Однако дело Синявского и Даниэля продемонстрировало глубокое соответствие этой философии складывающейся общественной ситуации.

В октябре – ноябре 1965 г. Вольпин пришел к выводу, что общественность должна открыто и публично выразить свое отношение к будущему судебному процессу. Лучшим способом сделать это он и несколько его друзей признали митинг, проведенный в соответствии с гарантированной Конституцией свободой шествий, митингов и демонстраций. До тех пор об этой свободе вспоминали только во время "демонстраций трудящихся" 1 мая и 7 ноября. Последние же оппозиционные манифестации проводились в 1927 г. сторонниками Троцкого, и это были манифестации политические. Вольпин задумал и провел митинг в защиту права; сам он назвал его "митингом гласности". В полном соответствии со своей доктриной он отказался проводить митинг под лозунгами, требующими освобождения арестованных (это, считал он, дело суда) или защиты "свободы творчества", – он предложил, чтобы на нем было выдвинуто требование о гласности суда над Синявским и Даниэлем. Можно усмотреть иронию истории в том, что в это же самое время на гласности в деле Синявского и Даниэля настаивал и председатель КГБ Семичастный.

Сложно установить, сколько народу откликнулось на призыв Вольпина. Показания очевидцев расходятся: называют цифры от 40–50 человек до двух-трех сотен. Возможно, последняя цифра объясняется большим количеством "оперативников", заполнивших сквер около памятника Пушкину. Во всяком случае, плакаты, поднятые над головами участников митинга, были немедленно вырваны из их рук. Несколько человек, в том числе и сам Вольпин, были на короткое время задержаны, но в тот же вечер отпущены. Нескольких "смогистов", активно готовивших митинг, превентивно отправили в психбольницы, где они провели несколько недель; кое-кого из студентов выгнали из комсомола и из

 
 
    -234-    

вуза. Опасения тех, кто боялся, что на такую неслыханную дерзость власти ответят резким усилением репрессий, не оправдались.

Была ли сравнительно сдержанная реакция властей на демонстрацию 5 декабря, как и на петиционную активность вокруг дела Синявского и Даниэля (никто из "подписантов", как их вскоре стали называть, всерьез не пострадал), признаком растерянности? Скорее, в ЦК и КГБ просто не придали должного значения общественной реакции. Единственным выводом, который был сделан в верхах из всего происшедшего, стало введение в Уголовный Кодекс, по предложению Семичастного и Генерального прокурора СССР Руденко, статьи 190-1, каравшей за "заведомо ложные клеветнические измышления, порочащие советский общественный и государственный строй", и статьи 190-3, определявшей уголовную ответственность за "групповые действия, грубо нарушающие общественный порядок".

Для диссидентов митинг 5 декабря стал традицией, хотя содержание этой традиции со временем изменилось. На смену "митингу гласности" пришел "митинг молчаливой солидарности с преследуемыми по политическим мотивам": люди собирались у памятника Пушкину, ровно в 18.00 обнажали головы и пять минут молчали. Традиция продержалась 12 лет, а в 1977 г., из-за переноса Дня Конституции на 7 октября, митинги стали проводиться 10 декабря, в годовщину принятия Организацией Объединенных Наций Всеобщей Декларации прав человека.

 

Возникновение правозащитного движения в СССР. Дело Синявского и Даниэля стало началом консолидации многочисленных диссидентских групп и кружков. Консолидация заняла около двух лет, и к концу этого периода можно было констатировать, что в СССР сложилось немногочисленное (в несколько сот участников), но очень активное независимое общественное движение. Это движение объединяло людей самых разных политических убеждений, от коммунистов до монархистов и "почвенников" (еще больше было тех, кто принципиально отстранялся от "политики"), под лозунгом защиты прав человека. Оно действовало открыто, гласно и апеллировало главным образом к праву. Сам процесс консолидации представлял собой нечто вроде цепной реакции: каждое действие диссидентов вызывало репрессивную реакцию власти, которая, в свою очередь, провоцировала новые и новые протестные акции.

Начало этой "цепной реакции" связано с именем уже упоминавшегося Александра Гинзбурга, который собрал все доступные ему материалы по делу Синявского и Даниэля, ходившие в "самиздате", и к осени 1966 г. составил из них, а также из зарубежных публикаций, посвященных этому делу, документальный сборник. Как и в случае с "Синтаксисом", имя составителя было указано на титульном листе сборника, получившего при переиздании его на Западе название "Белая книга". Реакция КГБ была быстрой и жесткой: в январе 1967 г. Гинзбург был арестован и обвинен в "антисоветской агитации и пропаганде". Его дело следствие искусственно объединило с делом трех его друзей, арестованных за несколько дней до него: поэта и публициста Юрия Галанскова, которого обвинили в составлении литературно

 
 
    -235-    

философского альманаха "Феникс"* , их общего знакомого Алексея Добровольского и машинистки Веры Лашковой, печатавшей первые экземпляры как "Феникса", так и "Белой книги".

22 января 1967 г. на традиционном уже месте, у памятника Пушкину, прошла демонстрация, вызванная арестами. Митингующие протестовали против арестов, а также призывали к отмене статей 190-1 и 190-3, как противоречащих Конституции. Организовал демонстрацию давний активист "Маяковки" Владимир Буковский. На сей раз организаторы и активные участники демонстрации были арестованы; четверо из них – сам Буковский, Евгений Кушев, Вадим Делоне и Владимир Хаустов – предстали перед судом, причем им были инкриминированы те самые статьи УК, против которых они протестовали.

Двигаясь по уже проторенной Гинзбургом дорожке, молодой физик Павел Литвинов составил документальный сборник "Дело о демонстрации на Пушкинской площади". Арестовать его было непросто: Литвинов – внук известного старого большевика, соратника Ленина, в 1930-е гг. занимавшего пост наркома иностранных дел СССР. Когда Литвинова вызвали в КГБ для профилактической беседы, он продемонстрировал своим собеседникам новый и шокировавший их тип социального поведения: не выказав ни испуга, ни возмущения, он аккуратно запротоколировал саму беседу и поместил ее в свой сборник в качестве завершающего материала.

Подготовка суда над Гинзбургом и его товарищами сильно затянулась: судебный процесс был проведен лишь в январе 1968 г. По всей видимости, власть отчаялась убедить общественное мнение в нравственной и политической обоснованности уголовных репрессий против инакомыслящих и в ходе следствия прибегла к ряду серьезных фальсификаций, опиравшихся на показания одного из арестованных (А. Добровольского) и долженствующих продемонстрировать связь между ними и зарубежными антисоветскими организациями. Однако независимо от того, существовала ли в действительности такая связь или нет, общественное доверие к власти было уже настолько подорвано, что этому обвинению мало кто верил. Сам процесс изобиловал вопиющими процессуальными нарушениями. Галансков был приговорен к 7 годам лишения свободы (в 1972 г. он погиб в лагере), Гинзбург – к 5 годам, Добровольский – к 2 годам, а Лашкова – к году.

Но еще до окончания судебного процесса неординарный шаг правозащитников перечеркнул все возможные пропагандистские выгоды, которые КГБ намеревался из него извлечь. В предпоследний день суда два к тому времени достаточно известных диссидента, Павел Литвинов и жена осужденного писателя Юлия Даниэля Лариса Богораз, передали зарубежным корреспондентам свое обращение по поводу происходящего судебного процесса. Революционность этого шага состояла в том, что впервые граждане СССР апеллировали не к советским государственным, партийным или судебным органам, а обращались непосредственно к международному общественному мнению. Тем самым они



* В литературе чаще всего фигурирует как "Феникс-66" (в отличие от составленного тем же Галансковым в 1961 г. первого выпуска альманаха).

 
 
    -236-    

демонстративно отвергли один из основных стереотипов советской психологии – восприятие внешнего мира как чуждой и враждебной среды и "связь с заграницей" как самое страшное преступление, которое может совершить советский человек.

Поступок Богораз и Литвинова произвел ошеломляющее впечатление на сограждан, узнавших о нем из сообщений зарубежного радио, и имел далеко идущие последствия: он стал катализатором целой кампании открытых писем протеста, исходивших от людей, зачастую не связанных с московской правозащитной средой. Тематика этих, по существу, публицистических текстов не ограничивалась "процессом четырех", но затрагивала самые разные общественные проблемы – от нарушения национального равноправия или свободы совести до ущемления тех или иных социальных прав. Начальный импульс к общественной активности – борьба за свободу творчества – отодвинулся на второй план. Теперь речь шла уже о свободе мнений, свободе слова и печати, других гражданских свободах.

Никогда, ни до, ни после 1968 г., протестная активность не принимала такого широкого размаха, как в этот период. По подсчетам первого социолога диссидентства, А.А. Амальрика, в ней приняло участие более 700 человек; цифра, кажущаяся сегодня ничтожной для огромной страны, но невероятно высокая для полутоталитарной державы, каким оставался СССР в конце 1960-х гг. Существенно, разумеется, и то, что все это происходило на фоне разворачивавшейся "пражской весны" – попытки построения в Чехословакии "социализма с человеческим лицом". События в соседней стране вселяли надежду во многих советских людей.

Вторжение войск Варшавского договора в ЧССР положило конец этим надеждам и резко замедлило рост общественного влияния правозащитного движения. Конец "пражской весны" ознаменовался событием, ставшим общепризнанной моделью диссидентского поступка: "демонстрацией семерых" на Красной площади в Москве против вторжения в Чехословакию* . После ареста участников демонстрации в диссидентской среде начались бурные дискуссии о разумности или неразумности таких выступлений, причем резко против критерия целесообразности при их оценке в "самиздате" выступил литератор, публицист и педагог Анатолий Якобсон. Его точка зрения довольно быстро была принята большинством. Экзистенциальные и личностные, а не "общественно значимые" мотивы надолго стали основным критерием ценности диссидентского поведения.

"Эпистолярная революция" 1968 г. резко расширила число участников протестного движения и его социальную базу. Теперь в этом движении на равных принимали участие представители самых разных слоев населения – от председателя колхоза из Латвии или матроса из Одессы до действительного члена Академии наук СССР, трижды Героя



* На самом деле, демонстрантов было не семь, а восемь. Восьмую, молодую девушку, задержанную вместе с остальными, более старшие участ­ники акции уже в отделении милиции уговорили заявить, будто она "случайно" попала на Красную площадь и не принимала участие в демонстрации. Власти охотно приняли эту версию и выпустили ее на свободу.

 
 
    -237-    

Социалистического Труда, "отца советской водородной бомбы" А.Д. Сахарова. Сахаров и раньше эпизодически принимал участие в общественных акциях, в том числе и в петиционных кампаниях. Однако его вхождение в круг диссидентов ознаменовалось не подписями под теми или иными протестами, а публицистическим эссе "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе". В нем в духе Римского клуба автор анализировал глобальные вызовы, вставшие перед человечеством во второй половине XX века, – перспективы экологической катастрофы, опасность ядерного взаимоуничтожения, проблемы экономического неравенства – и находил ключ к решению всех этих вопросов в концепции интеллектуальной свободы и информационной открытости общества, в соблюдении прав человека в планетарном масштабе. Эссе завершалось перечислением известных Сахарову случаев грубого нарушения прав человека в СССР и призывом к немедленному исправлению положения в этой области.

Новая политическая философия, предложенная Сахаровым, была обращена не только к советскому обществу, но и к человечеству в целом. Что касается движения в защиту прав человека в Советском Союзе, то "Размышления" перевели правозащитную активность в разряд идеологии. Сахаров сумел рассмотреть в общественном движении 1960-х гг. главное: он осмыслил его как реакцию общества на "отсроченную модернизацию", не состоявшуюся после Второй мировой войны, а в годы правления Хрущева осуществленную половинчато и односторонне. "Размышления" стали "самиздатским бестселлером" 1968 г., были опубликованы за границей и принесли автору мировую славу в кругах, далеких от теоретической физики. Сам же Сахаров был исторгнут из советского истеблишмента и стал все больше заниматься общественными проблемами, продолжая при этом и свои научные труды.

 

"Хроника текущих событий" – стержень правозащитного движения. Информация о нарушениях прав человека, начавшая стекаться к московским правозащитникам со всей страны после появления обращения "К мировой общественности", требовала какой-то реакции. После ряда обсуждений, происходивших в феврале – марте 1968 г., было решено на основе этой информации издавать специальный "самиздатский" бюллетень. Так появилась "Хроника текущих событий" – машинописный информационный бюллетень правозащитного движения, выпускавшийся в течение 15 лет, с 1968 по 1983 г.* Всего за это время было подготовлено 65 выпусков "Хроники" (в свет вышло 63)** .



* Тексты первых 27 выпусков (с апреля 1968 по ноябрь 1972 г.) можно найти в Интернете, на сайте общества "Мемориал".

** Последний увидевший свет выпуск "Хроники текущих событий" помечен как № 64. Это объясняется тем, что в феврале 1981 г. уже подготовленный 59-й выпуск был изъят при обыске на квартире одного из составителей. Было решено не восстанавливать этот номер, а сразу перейти к подготовке 60-го выпуска. Кроме того, последний подготовленный выпуск (№ 65) ни в "самиздат", ни за рубеж уже не попал. Его машинописный экземпляр, сохраненный одним из составителей последних номеров "Хроники", Б.И. Смушкевичем, находится ныне в архиве общества "Мемориал" (ф.153).

 
 
    -238-    

В ознаменование 20-й годовщины принятия ООН Всеобщей Декларации прав человека 1968 год был объявлен Годом прав человека. Поэтому на титульном листе бюллетеня, первый выпуск которого датирован 30 апреля 1968 г., было напечатано: "Год прав человека в СССР". Чуть ниже в виде эпиграфа содержался текст статьи 19 Всеобщей Декларации о праве каждого искать, получать и распространять информацию, а еще ниже слова – "Хроника текущих событий". В 1969 г. на титуле появился новый девиз: "Год прав человека в СССР продолжается". Впоследствии он несколько раз менялся: "Движение в защиту прав человека в Советском Союзе продолжается", "Борьба за права человека в СССР продолжается", "Выступления в защиту прав человека в СССР продолжаются".

Структура бюллетеня определилась уже в первых его выпусках. "Хроника" делилась на две части. Первая содержала подробное изложение главных, на взгляд составителей, событий, произошедших между датой, которой был помечен предыдущий выпуск, и датой текущего номера. Вторая состояла из постоянных рубрик, образованных по тематическому и, отчасти, жанровому признаку: "Аресты, обыски, допросы", "Внесудебные преследования", "В тюрьмах и лагерях", "Новости Самиздата", "Краткие сообщения", "Исправления и дополнения". Впоследствии первоначальная рубрикация пополнялась и усложнялась за счет новых проблем, попадавших в поле зрения правозащитников. Так, вскоре появились рубрики "Преследования верующих", "Преследования крымских татар", "Репрессии на Украине", "Преследования верующих в Литве".

Неизменным оставался стиль "Хроники" – сдержанный, безоценочный, фактографический, и общая тематика – нарушения основных гражданских прав и свобод в СССР, выступления в их защиту, действия, реализующие их "явочным порядком". Хотя составители "Хроники" не объявляли своих имен, было достаточно широко известно, что основной труд по подготовке выпусков взяла на себя Н. Горбаневская, усилиями которой были подготовлены первые девять номеров, за исключением, может быть, третьего (в работе над ним участвовали педагог и поэт Илья Габай и его жена Галина). Трудно сказать, почему в течение этого времени КГБ воздерживался от арестов. Возможно, причина заключалась в том, что непросто обвинить в "антисоветской пропаганде" или "клевете на советский строй" информационный бюллетень, беспристрастно и точно излагавший факты и не содержащий ни призывов к свержению советской власти, ни грубых искажений действительности. Позднее КГБ отказался от подобной щепетильности. После ареста Горбаневской по обвинению в причастности к изготовлению "Хроники" в разные годы были арестованы Юрий Шиханович (дважды), Петр Якир, Виктор Красин, Габриэль Суперфин, Сергей Ковалев, Александр Лавут, Татьяна Великанова.

Первоначально "Хроника" получала сведения простым и эффективным способом – по читательской цепочке10 . В 1970-е гг. к ним добавилась информация от независимых правозащитных ассоциаций (например, от Московской Хельсинкской группы) и из другой "самиздатской" периодики. Затем появились специализированные

 
 
    -239-    

правозащитные публикации, предназначенные не столько для "самиздатского" распространения, сколько как первичный источник для других изданий.

"Хроника" выходила регулярно, в среднем раз в два месяца, до конца 1972 г. После выхода 27-го выпуска издание было приостановлено. Причиной тому был шантаж со стороны КГБ, который открыто угрожал, что каждый новый выпуск вызовет аресты, причем вовсе не обязательно арестованы будут именно те, кто этот выпуск делал. Однако осенью следующего года началась подготовка к возобновлению "Хроники". Было решено подготовить сразу три выпуска (28, 29 и 30-й), которые вышли к началу мая 1974 г., а 7 мая несколько членов Инициативной группы по защите прав человека в СССР (о ней см. ниже) созвали пресс-конференцию, на которой журналистам были открыто переданы три подготовленных выпуска, а также заявление для прессы, подписанное Татьяной Великановой, Сергеем Ковалевым и Татьяной Ходорович11 . Пресс-конференция произвела сильный эффект – ведь все, в том числе и КГБ, были уверены что с "Хроникой" покончено полтора года назад. Поток информации резко увеличился; соответственно, расширились тематика и география мест, откуда она поступала.

В дальнейшем "Хроника" выходила уже без перерывов, в среднем по три-четыре выпуска в год. Последний, 64-й, номер был датирован 30 июня 1982 г., а следующий, 65-й (не вышедший), был подготовлен лишь осенью 1983 г.

"Хроника текущих событий" сыграла историческую роль в возникновении в СССР зачатков независимой общественности. Во-первых, она фактически положила начало периодике "самиздата" (если не считать литературных журналов начала 1960-х гг.), и, таким образом, с "Хроники" начинается история свободной прессы в России второй половины XX столетия. Во-вторых, этот бюллетень сыграл определяющую роль в консолидации правозащитной активности в СССР. Порядок распространения его выпусков, и в особенности механизм сбора информации, привели к возникновению единого информационного поля, охватывавшего все значимые проявления общественной активности диссидентского типа. "Хроника" сформировала правозащитное движение в СССР и, в определенном смысле, была этим движением; во всяком случае – его стержнем. С возникновением других правозащитных организаций функции "Хроники" потеряли свою уникальность, но свое значение летописи диссидентства она не потеряла даже после возникновения в СССР в 1976 г. Хельсинкского движения.

 

Ранние правозащитные ассоциации. С 1969 по 1984 г. в рамках правозащитного движения возникало множество гражданских объединений. Здесь уместно коротко рассказать о самых известных из них.

Первая независимая гражданская организация – Инициативная группа по защите прав человека в СССР (ИГ) – образовалась 20 мая 1969 г. Об ожесточенных спорах, которые предшествовали этому событию, в своих мемуарах рассказывает Сергей Ковалев12 . Созданная по инициативе П.И. Якира и В.А. Красина, ИГ меньше всего напоминала

 
 
    -240-    

организацию, скорее, это был авторский коллектив из пятнадцати человек (кроме москвичей туда вошли люди из Ленинграда, Харькова, Киева, Ташкента), в основном занятый составлением писем, обращенных к международным организациям и описывавших политические репрессии и связанные с ними нарушения прав человека. Вскоре группе пришлось значительную часть своих писем посвящать судьбе своих собственных членов, большей частью оказавшихся за решеткой. К 1975 г. ИГ практически прекратила свою деятельность.

В 1970 г. по инициативе московских ученых В.Н. Чалидзе, А.Д. Сахарова и А.Д. Твердохлебова, к которым затем присоединились математик И.Р. Шафаревич и геофизик Г.С. Подъяпольский, был создан Комитет прав человека. В полном соответствии со своим уставом и регламентом (которые, к слову сказать, полностью отсутствовали у Инициативной группы, да и у большинства других позднейших диссидентских ассоциаций), Комитет действовал по совершенно другим принципам. Не осуществляя никакой практической правозащитной деятельности, он занимался теоретическим изучением положения с правами человека в СССР и выработкой рекомендаций, которые (разумеется, безответно) направлялись правительству. Заседания Комитета проходили по строгой процедуре: велся протокол, заключения и мнения публиковались в издававшемся Валерием Чалидзе "самиздатском" журнале "Общественные проблемы". Комитет распался после отъезда в США в 1972 г. В.Н. Чалидзе, автора идеи и главного "мотора" всего предприятия.

Традиции общественной помощи лицам, преследуемым по политическим мотивам, сохранялись в СССР довольно долго. Даже в 1930-е гг. официально действовал Комитет помощи политическим заключенным и ссыльным, который закрыли лишь в 1938 г., в самый разгар "большого террора". Как общественное явление, а не подвижничество одиночек спонтанная и неформальная помощь возобновилась во второй половине 1960-х гг. Общественная солидарность с гонимыми была в тот период так сильна, что во многих московских учреждениях, редакциях, НИИ деньги для семей политических узников собирались почти открыто. В конце 1973 г. Солженицын, уже согласившийся на публикацию за рубежом своего "Архипелага ГУЛАГ" и предвидевший возможность высылки из СССР, договорился с Александром Гинзбургом об учреждении специальной общественной организации – Фонда помощи политическим заключенным и их семьям и сообщил о своем намерении отдать туда часть гонорара за "Архипелаг". О Фонде было объявлено уже после высылки Солженицына, весной 1974 г. К началу 1980-х гг. Фонд окреп, создал разветвленную структуру с филиалами в Ленинграде, Литве, Одессе и на Западной Украине.

Тем временем в 1972–1973 гг. правозащитное движение вступило в период кризиса. Внешне он был вызван арестом и последующим публичным покаянием П.И. Якира и В.А. Красина. Этому предшествовали обширные показания, данные ими на следствии. Из тюрьмы Якир и Красин сообщили друзьям об изменении своей общественной позиции и призвали других правозащитников к "почетной капитуляции" перед властью. Все это резко подорвало общественный престиж диссидентов в

 
 
    -241-    

глазах сочувствовавших им общественных групп. В этот же период, как уже говорилось, был сломлен и, как казалось навсегда, стержень правозащитного движения – "Хроника текущих событий".

В большей степени, однако, кризис возник в силу внутренних причин. Диссидентская активность зачастую не была связана с какой-либо конкретной полезной деятельностью или с углубленной интеллектуальной работой. Чаще всего "диссидентский поступок" был лишь способом самовыражения. Внешняя легкость перехода грани дозволенного порождала возможность "салонного диссидентства", что расшатывало чувство ответственности и солидарности и не прибавляло доверия к диссидентам со стороны свободомыслящей части интеллигенции, и без того относившейся к активистам движения со смешанным чувством уважения и скепсиса. Чтобы вернуть себе социальную поддержку, диссидентам пришлось опереться на такие общественно значимые ценности, как профессионализм, систематическая работа, специализация по интересам и пр.

Предвестником нового подъема движения стало возобновление "Хроники текущих событий". Следующим шагом стало образование Московской Хельсинкской группы и начало Хельсинкского движения.

 

Пик диссидентской активности пришелся на вторую половину 1970-х гг., когда открыто действовало сразу несколько правозащитных групп и ассоциаций, в большинстве сосредоточенных на решении конкретных общественных проблем. Многие издавали собственные бюллетени. Их стержнем стало Хельсинкское движение, возникшее в Москве, но быстро распространившееся на ряд союзных республик и получившее небывало широкую поддержку зарубежного общественного мнения и даже ряда западных правительств. Для "самиздата" этот период – время "толстых" машинописных журналов, сборников, альманахов. В то же время все больше публицистических и литературных произведений, минуя "самиздат", публикуется в эмигрантских органах печати и возвращается к советскому читателю лишь по "нелегальным" каналам. В целом, диссидентство этого периода превратилось в весьма заметное явление общественной жизни страны, а проблема соблюдения прав человека в СССР приобрела международное значение.

1 августа 1975 г. в Хельсинки был подписан Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Под этим документом поставил свою подпись и советский лидер. По настоянию западных государств Хельсинкский акт включил в себя так называемую "третью корзину" – положения, касавшиеся соблюдения странами-участниками прав человека. Это был уже не первый международный документ такого рода, подписанный СССР, и, вероятно, никто на Западе не питал иллюзий относительно выполнения Советским Союзом взятых на себя обязательств. Однако впервые в советской истории в ход событий вмешалась новая сила – независимая общественность.

12 мая 1976 г. ученый-физик, профессор Юрий Орлов объявил на пресс-конференции для иностранных журналистов о создании в Москве новой правозащитной организации – Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР. В задачу группы входил

 
 
    -242-    

сбор, верификация, анализ и обобщение сведений о нарушениях положений "третьей корзины" Хельсинкского акта. На основе проделанной работы составлялся документ (за шесть лет деятельности группы их было выпущено 194), который рассылался правительствам стран-участниц и передавался прессе. Это был уже не просто протест против беззаконий: в деятельности новой организации естественным образом сочеталась протестная активность прежней Инициативной группы и экспертная работа Комитета прав человека. В Московскую Хельсинкскую группу (МХГ), как ее вскоре стали для краткости называть, вошел целый ряд известных правозащитников.

Успешной работе МХГ способствовало то, что сразу после подписания Хельсинкских соглашений полный текст Заключительного акта был опубликован в центральных советских газетах. Из этой публикации граждане СССР с изумлением узнали, что они обладают правами, к тому же международно гарантированными, в том числе правом на свободу слова, совести, выбора места жительства и т.д. И это в стране, где совсем недавно текст Всеобщей Декларации прав человека ООН изымали при обысках как "подрывной"! В Хельсинкскую группу, о которой население, как всегда, узнало из зарубежных радиопередач, хлынула лавина информации о нарушениях прав человека – в основном от людей, никогда не имевших контактов с диссидентами. Надо отдать должное членам МХГ: они сумели справиться с этой лавиной. Документы группы отличались высокой степенью достоверности фактического материала, точностью и системностью изложения. Правозащитное движение в СССР стало профессиональным.

Хельсинкское движение быстро перекинулось на некоторые союзные республики: уже в ноябре Хельсинкские группы возникли на Украине и в Литве, в январе 1977 г. – в Грузии, в апреле – в Армении. Конечно же, там они решали по преимуществу национальные задачи; но поскольку интерес к национальной проблематике часто становился причиной политических репрессий, тема защиты прав человека покрывала все возможные виды общественной активности.

Со временем вокруг МХГ образовались новые, более специализированные ассоциации: Христианский комитет защиты прав верующих, Рабочая группа по расследованию злоупотреблений психиатрией в политических целях. Возникла первая независимая организация, которую можно назвать социальной, – Инициативная группа защиты прав инвалидов. Вне связи с МХГ, но под очевидным влиянием общей тенденции к специализации, а также под впечатлением от рабочего движения в Польше была даже предпринята попытка создания независимого профсоюзного движения. В тесном контакте с МХГ работали Фонд помощи политзаключенным, "Хроника текущих событий", а также организованная в 1974 г. советская секция "Международной амнистии".

За рубежом образовалась целая сеть ассоциаций поддержки советских Хельсинкских групп; вскоре эти ассоциации стали заниматься правами человека не только в СССР, но и в других странах, в том числе у себя на родине. Все эти группы объединились в Международную

 
 
    -243-    

Хельсинкскую федерацию, превратившуюся с течением времени в одну из самых авторитетных международных правозащитных организаций.

Хельсинкское движение на Западе оказывало сильнейшее давление на свои правительства, побуждая их требовать от Москвы выполнения положений Заключительного акта. Прагматичные западные политики не были склонны заниматься подобными проблемами, но не могли не считаться с общественным мнением. В результате родилась "доктрина Картера": президент США провозгласил повсеместное соблюдение прав человека важнейшей международной задачей. Так концепция А.Д. Сахарова, выдвинутая им еще в 1968 г., перестала быть теорией и превратилась в практическую политику.

Разумеется, на советские Хельсинкские группы обрушились жестокие репрессии. Уже в феврале – марте 1977 г. были арестованы руководитель МХГ Ю.Ф. Орлов и активные члены группы: А.И. Гинзбург и А.Б. Щаранский, причем последний за сбор сведений о евреях-"отказниках" был обвинен в шпионаже в пользу США. Прочих настойчиво принуждали к эмиграции. Тем не менее о ликвидации этих групп речь пока не шла: "разрядка напряженности" была провозглашена официальной политикой СССР, и брежневское руководство старалось не перегибать палку, чтобы не ставить под удар отношения с Западом.

 

Мир диссидентов. Как уже говорилось, численность участников собственно правозащитного движения никогда не превышала количества людей, включившихся в 1968 г. в петиционную кампанию вокруг "процесса четырех". Почему же в 1970-х гг. оно становится значимым и заметным фактором общественной жизни СССР и в глазах правительства, и в общественном восприятии, и с точки зрения зарубежных наблюдателей? Представляется, что в первую очередь это было вызвано заметным расширением круга вопросов, которые поднимались диссидентским сообществом и ретранслировались московскими правозащитниками стране и миру.

Своим возникновением правозащитное движение обязано борьбе за интеллектуальную свободу, в первую очередь – за свободу творчества. С не меньшим основанием это движение можно рассматривать как "битву за историю", как противостояние исторической мифологии брежневской эпохи* . Чуть позже на первый план выдвигается свобода мнения, свобода слова, которая рассматривается уже не только как средство тиражирования результатов свободного интеллектуального – литературного, художественного, научного (в частности, исторического) – поиска, но шире: как право каждого человека высказывать собственные суждения на любую тему.

В дальнейшем сфера интересов правозащитников постоянно расширялась, охватывая все новые и новые области общественной жизни. Все те проблемы, о которых в Советском Союзе не принято было



* Именно возрождение исторической мифологии конца сталинской эпохи и фактический запрет на дальнейшее разрушение мифов о самой этой эпохе, а отнюдь не уровень и типология политических репрессий дают право рассматривать "брежневизм" как "частичную реставрацию сталинизма".

 
 
    -244-    

говорить вслух, имели шанс привлечь внимание участников борьбы за права человека просто в силу своей "закрытости"** . Соответственно, расширялся состав диссидентов, постепенно включая в себя людей, активно боровшихся за разрешение тех или иных проблем и навлекших на себя в этой связи гонения со стороны властей. Одним из решающих факторов, стимулировавших эти процессы, было совместное отбывание наказания в политических лагерях. Именно там московские интеллигенты, осужденные за "самиздат", встречались и знакомились с литовскими, украинскими или армянскими националистами, питерскими подпольщиками, баптистскими проповедниками и пятидесятническими пресвитерами. Знакомства, завязывавшиеся в лагере, продолжались на воле.

В целом, "мир диссидентов" к концу 1970-х гг. можно описать следующим образом. Его центром являлось правозащитное движение – небольшая, но очень заметная группа людей, сосредоточенных, в основном, в Москве и нескольких других крупных городах. С этой группой были связаны активисты самых разных общественных движений: национальных, религиозных, социально-политических, культурных и таких, которые можно считать пограничными по отношению к этим категориям. Иные из этих движений смело можно назвать массовыми: так, под некоторыми петициями литовских католиков или крымских татар собирались десятки тысяч подписей; в общинах баптистов-"инициативников" или Христиан веры евангельской ("пятидесятников") состояли, по-видимому, сотни тысяч верующих; евреев, решившихся подать заявление на выезд в Израиль, также считали десятками тысяч.

Правозащитники вовсе не обязательно безоговорочно принимали те решения проблем, которые предлагали их товарищи по диссидентской деятельности, принадлежавшие к "партикулярным", по выражению одного зарубежного исследователя, движениям13 . Так, отношение к "праву народов на самоопределение", актуальному для многих категорий "национал-диссидентов", в правозащитной среде варьировалось от безоговорочного признания такового (А. Сахаров) до серьезных сомнений в его правомерности (С. Ковалев) и применимости (И. Шафаревич). В одном правозащитники безусловно сходились: в праве каждого свободно высказывать любые мнения, не опасаясь политических репрессий.

Со своей стороны, "партикулярные" движения быстро оценили и переняли терминологию правозащитников, их инструментарий (петиции, "самиздат", апелляция к праву вообще и правам человека в частности) и принципы открытости, гласности и отрицания насилия. В свою очередь,



** На самом деле, это осуществилось в отношении далеко не всех "табуированных" проблем. Так, острые вопросы советской экономики, проблема социального неравенства, сюжеты, связанные с политически немотивированными нарушениями прав личности (проще говоря, избиениями в милиции) находились, безусловно, на периферии диссидентского сознания. Экологическое движение, зарождавшееся и развивавшееся параллельно росту "классической" диссидентской активности, также не стало частью диссидентского мира. Это же можно сказать и о ряде национальных вопросов, всплывших позднее, в годы перестройки. Аналогичное замечание можно сделать и в отношении религиозной проблематики.

 
 
    -245-    

московские правозащитники, по мере расширения информационного поля, все больше становились не только стержнем, но и, по выражению исследователя диссидентского движения, сотрудника НИПЦ "Мемориал" Г.В. Кузовкина, "коллективным спикером" диссидентского сообщества.

Среди национальных движений, попавших в орбиту диссидентской деятельности, особое место занимали эмиграционные движения, а также движения депортированных народов за возвращение на родину. Рост национального самосознания среди советских евреев начался сразу после арабо-израильской войны 1967 г. Это выразилось, в частности, в заметном увеличении подаваемых евреями заявлений с просьбой разрешить им выехать в Израиль "для воссоединения с родственниками". Однако еще в течение трех лет возможность эмиграции из СССР не рассматривалась советскими людьми, в том числе и евреями, как нечто реальное; подавляющее большинство граждан, пожелавших уехать из страны легальным путем, получало отказы, и единичные разрешения не меняли общей картины.

Некоторые "отказники" вошли в состав правозащитных ассоциаций, часто рассматривая себя как представителей своего движения в этих ассоциациях. В Московской Хельсинкской группе, например, такими представителями были А. Щаранский, В. Рубин, В. Слепак. Однако общегуманитарные задачи названных ассоциаций также не были чужды этим людям. Евреи-"отказники" не только писали протесты и воззвания. Они старались создать собственную культурную нишу, которую можно рассматривать как своеобразную часть духовной культуры диссидентского сообщества. Дело не ограничивалось только изучением иврита и основ иудаизма; "отказники" организовывали у себя на квартирах гуманитарные и даже естественнонаучные семинары, выпускали "самиздатские" журналы, посвященные еврейскому национальному самосознанию, еврейской истории, культуре и ее взаимодействию с русской. Одно из таких изданий, "Евреи в СССР", было основано в 1970 г. и может считаться одним из первых двух "толстых" журналов "самиздата"* .

Другое эмиграционное диссидентское движение – это движение советских немцев за выезд в ФРГ. Характерно, что довольно сильное, судя по документам КГБ, движение немцев-"автономистов" (т.е. тех советских немцев, которые добивались восстановления автономной Республики немцев Поволжья) почти не оставило следа в правозащитной литературе, равно как и движение немцев-"культурников", добивавшихся открытия немецких школ, театров и других культурно-просветительных учреждений в местах компактного проживания своего народа после высылки из Поволжья – на Алтае, в Казахстане, Томской и Новосибирской областях.



* Другой такой журнал, "Вече", основанный тогда же, считался неофициальным органом русских диссидентов "национально-патриотического" направления. Между обоими журналами время от времени возникали дискуссии (как правило, довольно корректные по форме) и существовало своеобразное соревнование, в том числе и за авторов: оба журнала боролись, например, за право поместить у себя эссе Венедикта Ерофеева "Василий Розанов глазами эксцентрика".

 
 
    -246-    

Что же касается депортированных народов, то в диссидентском сознании к таковым, в первую очередь, относились крымские татары. Это, скорее всего, объясняется двумя причинами: во-первых, крымско-татарское движение за возвращение на родину было наиболее сильным и организованным, и во-вторых, в 1967 г. среди людей, близких зарождающемуся правозащитному движению, оказались два человека, оба – старые и убежденные коммунисты, которые много лет вплотную занимались проблемами "наказанных народов", пытаясь добиться от ЦК восстановления справедливости: С.П. Писарев и А.Е. Костерин. Они поддерживали регулярные контакты с представителями крымских татар и одновременно имели тесные связи с той средой, из которой вскоре родилось правозащитное движение.

Сопротивление ограничению деятельности православной церкви приобрело черты протестной активности в середине 1960-х гг. В "самиздате" циркулировали обращения к Патриарху нескольких священнослужителей – архиепископа Ермогена, священников о. Глеба Якунина, о. Николая Эшлимана. Позднее об угнетенном положении православной церкви в "самиздате" писали священники о. Сергий Желудков, о. Дмитрий Дудко и миряне: А. Солженицын, А. Левитин (Краснов), Л. Регельсон и др. Наряду с протестами, некоторые православные приходы и группы вели интенсивную религиозную жизнь, не обращая внимания на запреты и предписания Комитета по делам религий. Наиболее известными эпизодами такой жизни являются: миссионерская и просветительская деятельность о. Александра Меня, Христианский семинар А. Огородникова и В. Пореша, журнал "Надежда", выпускавшийся З. Крахмальниковой, ряд журналов религиозно-философского направления в Ленинграде.

Однако православная церковь в целом отнюдь не стала "диссидентской конфессией". Несмотря на ущемления и ограничения религиозной деятельности, верхушка церкви держалась по отношению к власти с лояльностью, которую многие верующие считали опережающей. К тому же начало протестов совпало с ослаблением антирелигиозной кампании после смещения Н.С. Хрущева.

В то же время в стране существовали неправославные христианские общины, которые задолго до возникновения правозащитного движения оказались в ситуации противостояния с властью и имели собственный опыт коллективной борьбы за свои религиозные права. Так, значительная часть баптистов, так называемые "инициативники", вышедшие в начале 1960-х гг. из подчинения Всесоюзному Совету Евангельских христиан-баптистов (ЕХБ) и создавшие собственный, непризнанный государством орган самоуправления – Совет Церквей ЕХБ, уже имели в 1965 г. свою правозащитную ассоциацию (Совет родственников узников ЕХБ), выпускавшую собственный "самиздатский" правозащитный бюллетень. После установления контактов между московскими правозащитниками и некоторыми руководителями СЦ ЕХБ "Хроника текущих событий" начала регулярно публиковать информацию о преследованиях баптистов, опираясь, в первую очередь, на их собственные источники. Аналогичная ситуация имела место и в отношениях с другими гонимыми религиозными

 
 
    -247-    

общинами: христианами веры Евангельской ("пятидесятниками"), частью адвентистов, свидетелями Иеговы. Последние вообще воспринимались властью не как религиозная община, а как "антисоветская организация". С той или иной степенью регулярности правозащитники обменивались информацией с руководителями этих религиозных течений, о чем свидетельствуют соответствующие разделы в "Хронике текущих событий" и документы Московской Хельсинкской группы.

Собственно политическая деятельность занимала весьма скромное место в общем ряду различных форм активности советских диссидентов. Изобилие идейно-политических концепций в их среде скорее свидетельствует об оживлении общественно-политической мысли в стране во второй половине 1960-х гг., нежели о политическом характере диссидентской деятельности. Вопрос "Како веруеши?" не определял взаимоотношений диссидентов, по крайней мере, до середины 1970-х гг., и почвенническая идеология Шафаревича не была помехой для его совместной работы с "западниками" Чалидзе и Сахаровым в рамках Комитета прав человека. Идеологические конструкции диссидентов являлись частью не столько политической, сколько интеллектуальной и культурной жизни страны. При этом трудно говорить о какой-либо определенной идейной ориентации диссидентов как целого: более или менее твердым инвариантом всех диссидентских идеологий оставались лишь две базисных ценности: концепция прав человека и отказ от насилия как инструмента разрешения общественных проблем.

В остальном же в идеологическом спектре российского диссидентства можно было найти элементы любых течений общественно-политической мысли: от анархизма до монархизма. На нескольких составляющих этого спектра стоит остановиться особо, ибо они создавали конкретный идеологический продукт.

Ленинизм был представлен в диссидентстве несколькими крупными фигурами, как-то: бывшим генерал-майором П.Г. Григоренко* , писателем А.Е. Костериным, историком Р.А. Медведевым и журналисткой Р.Б. Лерт. Их главный тезис состоял в том, что сталинизм – не продолжение ленинизма, а его искажение, а существующий общественно-политический строй является не более чем модернизированным сталинизмом. Медведев приобрел известность еще в первой половине 1960-х гг., после того как в "самиздате" был опубликован его исторический труд "К суду истории" – первая отечественная попытка систематического описания сталинизма как исторического феномена. С 1964 по 1970 г. он издавал "самиздатский" журнал "Политический дневник", предназначенный в соответствии с замыслом издателя для либерального крыла высшего партийного руководства. В 1970-х гг. Медведев вместе с Лерт выпускал другой "самиздатский" журнал – "Двадцатый век".

Особняком в этом ряду стоят отечественные "еврокоммунисты": публицист Л. Карпинский и "группа ИМЭМО" – Б. Кагарлицкий, А. Фадин, П. Кудюкин и др. Строго говоря, называть их "марксистами-ленинцами"



* Позднее Григоренко отошел от коммунистических идей и обратился к христианству.

 
 
    -248-    

было бы неправильно. Оставаясь в русле марксистской мысли, они достаточно далеко ушли от ленинских теорий и в значительной мере отрицали ленинскую политическую практику.

Довольно широко среди советских диссидентов были представлены сторонники немарксистской социалистической мысли. К таковым относится, например, математик В.Ф. Турчин, автор трактата "Инерция страха"; влияние социалистических идей заметно в публицистических статьях и выступлениях А.Д. Сахарова – в тех, где он касается экономических проблем.

Значительная и, возможно, преобладающая часть диссидентов находилась под влиянием либеральных концепций. Это естественно, поскольку в основе европейского и американского либерализма лежит идея прав человека как базисной ценности. Однако назвать либерализм западного образца "идеологией российских диссидентов" затруднительно хотя бы потому, что заметную группу среди них составляли сторонники национально-почвеннического направления. Радикальное крыло "почвенников" группировалось вокруг редакций "самиздатских" журналов "Вече", "Земля", "Московский сборник". Издание этих журналов связано с именами В. Осипова, А. Иванова, Л. Бородина. Более умеренный вариант того же направления представлен сборником статей "Из-под глыб" и публицистикой А. Солженицына. Оба крыла считали одним из своих идеологов Шафаревича.

Каждое из направлений диссидентской общественной мысли имело свое представление о желательном будущем общественно-политическом устройстве России и, соответственно, вырабатывало свой "национальный проект". Вероятно, наиболее адекватным отражением либерально-социалистического взгляда на развитие страны является открытое письмо Р.А. Медведева, А.Д. Сахарова и В.Ф. Турчина руководителям партии и правительства, составленное в 1970 г. и широко распространявшееся в "самиздате". Письмо содержало развернутую программу либеральных и демократических реформ в СССР при сохранении политического руководства КПСС, т.е. тот вариант развития, который 15 лет спустя попытался осуществить М.С. Горбачев.

Альтернативный вариант будущего России предлагал Солженицын в развернутом обращении 1973 г., озаглавленном "Письмо вождям Советского Союза": экстенсивное развитие страны за счет освоения Сибири и переход от тоталитарного строя к авторитарному при решительном отказе от марксизма как господствующей идеологии.

К середине 1970-х гг. концептуальный спор между различными направлениями диссидентской мысли зашел уже далеко; первоначальное взаимопонимание и кооперация различных идеологических течений, характерные для предшествующего периода, были подорваны, а в самих этих течениях стала отчетливо проявляться тенденция к изоляции, самодостаточности, догматизму и, как следствие, враждебности к иным "символам веры". Попыткой преодолеть это взаимное отчуждение стал выпуск "самиздатского" журнала "Поиски" (в первоначальном варианте – "Поиски взаимопонимания"), в редакцию которого вошли В.Ф. Абрамкин, Р.Б. Лерт, Г.О. Павловский, П.М. Егидес (Абовин), В.Л. Гершуни, представлявшие различные идеологические направления в

 
 
    -249-    

диссидентстве. Идейным вдохновителем журнала стал известный историк М.Я. Гефтер. Строго говоря, "Поиски взаимопонимания" с самого начала были ограничены составом редакции, в которой были представлены левосоциалистическая и либеральная тенденции, но отсутствовали "почвенники". Тем не менее журнал стал заметным явлением в диссидентской периодике. Он выходил до конца 1979 г. и прекратил существование лишь после ареста главного редактора – Валерия Абрамкина.

Широкий спектр социальных и политических проблем, ставших предметом интереса советских диссидентов, слегка отодвинул на задний план, но отнюдь не снял с повестки дня той проблематики, из которой родилась правозащитная составляющая диссидентской активности. Культура в широком смысле этого слова, т.е. не только искусство, но и гуманитарное знание (в первую очередь, история, философия, социология, литературоведение) оставались полем напряженного противоборства между официозом и независимой творческой мыслью. По-прежнему возникали независимые литературные объединения, выпускались сборники и альманахи (наиболее громкий, но не единственный пример – литературный альманах "Метрополь", в котором приняли участие известные советские литераторы), проводились неофициальные семинары и дискуссии.

После разгрома в 1962 г. в Манеже художники-авангардисты вернулись к обычному существованию андеграунда: полулегальная продажа картин в частные коллекции, экспонирование их на частных квартирах, административные гонения, а иногда – уголовные преследования. Многие ушли в прикладное искусство, в книжную и журнальную графику, в оформление театральных спектаклей – цензура в этих областях была менее жесткой. В целом условия жизни в андеграунде были хотя и скверными, но достаточно стабильными. Однако именно эта стабильность категорически не устраивала большинство художников. Возможно, дело было просто в том, что произведение изобразительного искусства нетиражируемо. Поэтому у художников не было и не могло быть ничего, подобного "самиздату", а "квартирные выставки" не восполняли отсутствия вернисажей.

По всей видимости, группа художников, которые в сентябре 1974 г. официально уведомили Моссовет, что намерены провести выставку на одной из московских окраин, сознательно или бессознательно стремилась именно "раскачать" ситуацию – прорваться к зрителю с риском навлечь на себя гонения. Когда бульдозеры, посланные на пустырь по распоряжению Черемушкинского райкома партии, начали крушить расставленные там картины, а дружинники – рассовывать по "воронкам" авторов этих картин, казалось, что на попытке авангардистов "явочным порядком" утвердить право непосредственного общения со зрителем надолго поставлен крест. Однако случилось по-другому. После того как фотографии погрома в Беляево, сделанные иностранными журналистами, обошли всю зарубежную прессу, поднимая волну возмущения в цивилизованном мире, власти вынуждены были срочно дать задний ход. Буквально через две недели в лесопарке "Измайлово" состоялась вторая, уже разрешенная, авангардистская выставка; в

 
 
    -250-    

феврале 1975 г. работы авангардистов экспонировались на ВДНХ, в павильоне "Пчеловодство"; а в дальнейшем им были выделены постоянные помещения в выставочном зале горкома графиков при Московском отделении Союза художников. Прорыв удался, и художественный авангард, перестав быть частью диссидентства, стал частью культурной жизни страны.

Центром правозащитной диссидентской деятельности была, безусловно, Москва. Строго говоря, северная столица почти не породила собственных правозащитных коллективных инициатив. Зато петербуржцы остались верны исходной проблематике диссидентского протеста – культуре. Здесь независимая культурная инициатива выразилась прежде всего в возникновении большого количества "самиздатских" журналов, в которых сосредоточилась независимая литературная, художественная, религиозная и философская мысль города.

Началом ленинградского "журнального ренессанса" стало издание весной 1976 г. двумя поэтами, В. Кривулиным и Т. Горичевой, первого выпуска литературно-публицистического и религиозно-философского машинописного журнала "37" (название журналу было дано по номеру квартиры, где жили редакторы). Проект удался, и в течение следующих пяти лет были составлены и выпущены еще 20 номеров. Дальнейшая кристаллизация независимой культуры в журнальные формы приобрела лавинообразный характер. Вот неполный перечень изданий второй половины 1970 – начала 1980-х гг: "Архив", "Часы", "Обводный канал", "Северная почта", "Метродор", "Мария", "Женщина и Россия", "Россиянка" (последние три представляли совершенно новое для России явление – феминизм как фактор культуры). Особое место в питерском журнальном спектре занимал журнал "Сумма" – реферативное издание, посвященное "самиздату" как феномену и содержавшее исключительно библиографические материалы. К сожалению, этот журнал выходил недолго, с 1979 по 1982 г. (всего 8 номеров), и прекратился после гибели в автомобильной катастрофе его главного редактора С.Ю. Маслова.

Неподцензурная журналистика не стала, как это часто бывает, "культурным тупиком" для ленинградской интеллигенции. Чтобы убедиться в этом, достаточно назвать имена людей, причастных к ленинградскому "культурному буму", помимо названных уже, – это поэты С. Стратановский, Ю. Вознесенская, Е. Шварц, К. Унксова, историки Л. Лурье и А. Рогинский, философ Б. Иванов, писатель и художественный критик В. Нечаев, историки культуры А. Добкин, В. Аллой, С. Дедюлин. Список, естественно, далеко не полон, а приведенные имена не равноценны по своему культурному вкладу, однако их объединяет одна черта – никто из них не "потерялся" в новых условиях бесцензурного существования. Следовательно, их деятельность была действительно независима от цензуры – не только от наличия, но и от отсутствия ее.

Философские, культурологические и литературоведческие работы имели широкое хождение в "самиздате" еще с конца 1950-х гг. Очень часто это были переводы; но и отечественные авторы "самиздата" внесли весомый вклад в гуманитарное знание: достаточно назвать имена Г. Померанца, Г. Гачева, А. Якобсона, Б. Шрагина, Б. Гройса.

 
 
    -251-    

Что касается истории, то поначалу здесь преобладали два жанра: публицистика и мемуаристика. Переломным моментом стала публикация за рубежом книги Александра Солженицына "Архипелаг ГУЛАГ" (декабрь 1973 г.)* . Хотя автор скромно обозначил свой труд как "опыт художественного исследования", эта характеристика относилась, скорее, к комментированию и интерпретации фактов; собирание и обработка данных о машине политических репрессий 1918–1956 гг. были проведены на вполне высоком, учитывая обстоятельства работы, уровне. Поэтому появление "Архипелага ГУЛАГ" стало не только блестящим образцом исторической публицистики, но и прорывом в исторической науке.

Следующей попыткой систематического независимого исследования в области советской истории стало издание в 1976 г. первого выпуска "самиздатского" периодического издания – сборника "Память".

После ареста Солженицына и его высылки за рубеж в феврале 1974 г. среди протестов диссидентской общественности особое место заняли так называемое "Московское обращение" и открытое письмо Л.И. Богораз председателю КГБ Ю.В. Андропову. В первом, подписанном рядом видных диссидентов, помимо стандартных требований вернуть Солженицына на родину и издать его произведения, содержалось требование открыть для свободного изучения архивные документы, связанные с политическими репрессиями сталинского периода. Автор второго текста, повторив это требование, отмечал, что оно вряд ли будет выполнено, и заявлял о намерении самостоятельно приступить к сбору сведений о сталинских репрессиях. Скорее всего, эти заявления так и остались бы декларациями, если бы они не совпали с намерением группы ленинградских историков, как профессионалов, так и любителей, издавать "самиздатский" исторический сборник, посвященный, в первую очередь, изучению политических репрессий.

Сборник "Память" издавался в течение пять лет (всего вышло пять выпусков, объемом от 600 до 900 машинописных страниц каждый), и в "самиздатском" виде имел лишь ограниченное хождение. Возможно, препятствием к перепечатке был большой объем сборника, но, скорее всего, это связано с закатом "самиздата" в классическом понимании этого слова и вытеснением его "тамиздатом". Стандартная судьба неподцензурного текста в середине 1970-х гг. была такова: "самиздатский" выпуск и ограниченное хождение в кругу знакомых автора, затем публикация в одном из русскоязычных зарубежных издательств, нелегальный ввоз в СССР и последующее распространение книг или их фотокопий. Именно так распространялся сборник "Память".

Главной темой сборника оставались политические репрессии, главной задачей – фиксация и осмысление собранных данных. Составители стремились при этом обеспечить высокий академический



* Исследовательская (во всяком случае, публикаторская) составляющая присутствовала в работах Р. Медведева и в редактируемых им "самиздатских" журналах "Политический дневник" и "Двадцатый век", однако адекватному восприятию читателем действительно ценных исторических материалов, публиковавшихся в этих журналах, мешала очевидная идеологическая ангажированность их издателя.

 
 
    -252-    

уровень сборника: предисловия, комментарии и справочный аппарат соответствовали требованиям, предъявляемым к научным изданиям. "Память" прекратилась в 1981 г., после ареста и осуждения главного редактора сборника А. Рогинского. Материалы, собранные для шестого и последующих выпусков, были переданы В. Аллою, зарубежному издателю сборника. Впоследствии на базе этих материалов в Париже было начато издание нового исторического сборника – "Минувшее", продолжившего традицию "Памяти".

 

Диссиденты и власть. Подробный анализ действия репрессивных механизмов, к которым прибегало государство и его карательные органы для подавления диссидентской деятельности, не входит в задачи настоящего очерка. Здесь мы коснемся лишь важнейших структур и параметров репрессивной политики государства в период 1959–1986 гг.

После арестной кампании 1957–1959 гг. в государственной политике подавления инакомыслия уголовное преследование никогда больше не рассматривалось как основная форма борьбы с "антисоветскими проявлениями". Речь Хрущева, произнесенная весной 1959 г. перед активом КГБ уже на излете этой кампании, как и принятое в это же время Положение о КГБ ставили акцент на так называемом "профилактировании". Возбуждение уголовного дела рассматривалось как крайняя мера, применяемая к упорствующим "антисоветчикам" или к тем, чьи действия имели особо опасный, с точки зрения власти, характер.

Несмотря на рецидивы прежней политики, уже в 1959–1964 гг. масштабы репрессий за "антисоветскую агитацию" ограничились несколькими сотнями человек в год. Эти "скромные" показатели сохранялись и в брежневскую эпоху, а в определенный период (годы разрядки: 1976–1979) цифры даже снижались. Согласно данным Министерства юстиции, общее число осужденных в 1976–1979 гг. по "политическим" статьям Уголовного кодекса* колебалось в пределах 110–170 человек в год; при этом количество тех, кого осудили по диссидентским статьям ("антисоветская агитация и пропаганда" и "клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй"), не превышало 70 человек. В то же время "профилактирование" применялось в широких и все возрастающих масштабах. По подсчетам некоторых исследователей, в 1960–1987 гг. количество лиц, в отношении которых были возбуждены уголовные дела по обвинению в "антисоветской пропаганде", в целом соотносится с количеством "профилактированных" по этой же "линии" примерно как 5:95.

"Профилактирование" представляло из себя широкий спектр мер внесудебного воздействия, начиная от увещевательной беседы с "профилактируемым" и вплоть до увольнения с работы или исключения



* Под "политическими" мы понимаем четыре статьи УК, перечисленные в статье 5 Закона от 18 октября 1991 г. "О реабилитации жертв политических репрессий" (ст. 70, 190-1, 142, 227 УК РСФСР и соответствующие им статьи Уголовных кодексов союзных республик), а также не названные в Законе статьи 190-2 и 190-3 УК РСФСР вместе с их республиканскими аналогами.

 
 
    -253-    

из вуза без права восстановления. В 1972 г. Ю.В. Андропов предпринял попытку подвести под некоторые виды "профилактирования" юридическую базу. Совместно с Генеральным прокурором Руденко он инициировал принятие указа Президиума Верховного Совета СССР от 25 декабря, в котором органам дознания разрешалось выносить лицам, совершающим "общественно опасные деяния", официальное "предостережение" о том, что, в случае продолжения подобных "деяний", они могут быть привлечены к уголовной ответственности. Однако и "профилактирование" в целом, и указ от 25 декабря 1972 г. свидетельствовали об одном: сколько власть ни старалась дать юридическое обоснование политическим репрессиям, разделив понятие "преступление" и "политически нежелательное деяние", сделать это корректно оказалось невозможно.

До 1959 г. основным юридическим инструментом преследования инакомыслия оставалась статья 58-10 Уголовного кодекса. В 1959–1960 гг., в связи с принятием Основ законодательства Союза ССР, преступления, предусмотренные прежней 58-й статьей, рассматривались по статье 7 закона от 25 декабря 1958 г. "Об уголовной ответственности за государственные преступления". Наконец, с 1 января 1961 г. в силу вступил новый Уголовный кодекс РСФСР, первая глава Особенной части которого называлась "Особо опасные государственные преступления". В этой главе отдельные пункты бывшей 58-й статьи в несколько усеченном виде и с изменением ряда формулировок и санкций были развернуты в статьи от 64-й до 74-й. Пункт 10 также был выделен в отдельную статью 70 УК РСФСР "Антисоветская агитация и пропаганда". По этой статье предусматривалось лишение свободы на срок от полугода до семи лет. Для лиц, ранее осуждавшихся за "особо опасные государственные преступления", часть вторая той же статьи предусматривала лишение свободы на срок от трех до десяти лет, также с возможностью дополнить наказание ссылкой. Следствие по делам, связанным с обвинением в совершении "особо опасных государственных преступлений", велось Комитетом государственной безопасности.

Само понятие "антисоветская агитация и пропаганда" раскрывалось в статье следующим образом: "Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления Советской власти либо совершения отдельных особо опасных государственных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы такого же содержания". Указание на обязательность умысла на "подрыв или ослабление" значительно снижало возможность юридически корректно доказать обвинение. Профессиональные юристы имели к статье и ряд других претензий.

Все это привело к включению в 1966 г. в Уголовный кодекс статьи 190-1 – "заведомо ложные измышления, порочащие советский государственный и общественный строй". Преступление, караемое этой статьей, описывалось следующим образом: "Систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно

 
 
    -254-    

изготовление или распространение в письменной, печатной или иной форме произведений такого же содержания"; санкция – лишение свободы на срок до трех лет, или исправительные работы на срок до одного года, или штраф до ста рублей* . Данное преступление было отнесено не к числу "особо опасных государственных", а к главе 10 Кодекса – "Преступления против порядка управления". Следствие по такого рода делам формально велось прокуратурой. На деле, КГБ, по инициативе которого и была введена новая статья, пользовался ею для "разгрузки" статьи 70 и, как правило, негласно контролировал ход следствия.

"Разгрузка" же была довольно основательной. Уже в 1967 г. доля осужденных по статье 190-1 составила около 63% от общего числа осужденных по обеим статьям, а в дальнейшем никогда не опускалась ниже 58%. Суммарное же число осужденных по статье 190-1 УК РСФСР и аналогичным статьям кодексов союзных республик в 1967–1987 гг. составило 1661 (по другим данным – 1609) человек. Одновременно со статьей 190-1 тем же указом в Кодекс были введены статья 190-2 ("надругательство над флагом и гербом Союза ССР или союзных республик") и статья 190-3 ("организация или активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок"). Первая статья была введена, чтобы "разгрузить" статью 70 от дел, связанных со срыванием советских флагов западноукраинскими и прибалтийскими националистами и вывешиванием на их месте желто-голубого знамени или флагов довоенной Литвы, Эстонии или Латвии. Вторая была направлена против уличных демонстраций и митингов.

Помимо перечисленных, с 1961 г. в Уголовном кодексе существовали две статьи, ставшие главным инструментом борьбы с "религиозными сектантами": 142 ("нарушение прав граждан под видом исполнения религиозных обрядов") и 227 ("нарушение законов об отделении церкви от государства и школы от церкви"). Первая по большей части использовалась против лидеров религиозных общин; вторая – против тех, кто пытался давать детям религиозное воспитание или обучал их основам веры.

Анализируя репрессии против инакомыслящих, следует также помнить о том, что нередко КГБ старался замаскировать политический характер репрессий обвинениями по общеуголовным статьям: в "хулиганстве", "подделке документов", "паразитическом образе жизни" и т.д. Обвинения могли быть вымышленными или иметь под собой какую-то почву, но их политические мотивы, как правило, легко прослеживаются в каждом конкретном случае.

Начиная с 1956 г. "политических" заключенных старались изолировать от уголовных в нескольких крупных лагерях. К 1959 г. таких лагерей оставалось всего три: Мордовские (Дубравлаг), Тайшетские (Озерлаг) и женская зона в Кемерово. В 1961 г. два последних были ликвидированы и все осужденные за "особо опасные государственные преступления" свезены в Дубравлаг. Этот лагерь (точнее – несколько



* Нам не известны случаи, когда суд назначал бы по этой статье исправительные работы или денежный штраф.

 
 
    -255-    

лаготделений и лагпунктов) до лета 1972 г. являлся единственным политическим лагерем на территории СССР.

Дубравлаг, или "Дубровлаг", получил свое название в 1948 г., вместе со статусом "особлага", т.е. лагеря особого назначения. Он был создан на базе Темниковских лагерей, существовавших здесь с 1929 г., и функционировал в новом качестве до 1953 г., когда особлаги были ликвидированы по всей стране. Тем не менее даже в официальной документации названия "Дубравлаг", "Дубравный ИТЛ" сохранились по сей день. Бытовало также название "Потьминские лагеря" – по названию железнодорожной станции Потьма, где находилась пересылка и куда доставлялись новые заключенные для дальнейшего распределения по зонам. Для внешнего мира это было "учреждение ЖХ 385", далее, через дробь, следовал номер лагерного отделения.

Лагерь состоял из полутора-двух десятков отделений, изолированных друг от друга и разбросанных вдоль узкоколейки протяженностью около 60 км или на небольшом (в 15–20 км) удалении от нее. В одно и то же отделение могло входить от одного до трех-четырех лагерных пунктов, или "зон", также изолированных друг от друга. Среди них было семь или восемь лагпунктов, где отдельно от прочих заключенных содержались те, кто был осужден за "особо опасные государственные преступления". По данным Прокуратуры РСФСР, на 14 июля 1965 г. там содержалось 3816 "особо опасных" преступников14 . Более поздними данными мы не располагаем. Следует иметь в виду, что заметную долю "особо опасных государственных преступников" составляли так называемые "военные преступники" – лица, осужденные за сотрудничество с немцами во время войны, в том числе – за участие в карательных акциях. Оценить их количество в тот или иной период довольно трудно, и это обстоятельство следует иметь в виду, говоря об общей численности политзаключенных.

В июле 1972 г. часть "особо опасных государственных преступников" была вывезена из Мордовии и размещена в трех лагерных зонах, распложенных в Чусовском районе Пермской области. Эти лагеря обычно именуются Скальнинскими (по месту расположения лагерного управления) или, чаще, просто Пермскими. К началу 1980-х гг. в этих зонах содержалось уже больше политических заключенных, чем оставалось в Мордовии. Помимо Мордовских и Пермских лагерей в СССР обязательно существовала тюрьма, куда отправляли политических, – в случае, если тюремное заключение было предусмотрено приговором, или за "плохое поведение" в лагере. До середины 1970-х гг. таким местом была Владимирская тюрьма, а затем тюрьма в городе Чистополь в Татарской АССР.

Осужденные по статьям УК, не отнесенным к "особо опасным государственным преступлениям", отбывали наказание в общеуголовных лагерях.

Одним из самых изощренных способов подавления инакомыслия были психиатрические репрессии. К сожалению, не представляется возможным определить, когда именно карательный аппарат начал широко прибегать к этой, вероятно наиболее жестокой каре. Психиатрические репрессии делились на две основные категории:

 
 
    -256-    

судебные и внесудебные. Формальным основанием для применения внесудебной психиатрической репрессии служил ведомственный документ – "Инструкция о неотложной госпитализации" Минздрава СССР. На его основании человек мог быть госпитализирован насильно, без его согласия и согласия родственников, если врач сочтет, что его психическое состояние представляет опасность для него самого, окружающих или общества. Разумеется, убедить медиков в общественной опасности поведения того или иного активного диссидента или просто человека, конфликтующего с местным начальством, для органов госбезопасности не составляло труда. Врачи, осмеливавшиеся спорить на эту тему с сотрудниками КГБ, попадались редко. Впрочем, внесудебная госпитализация была не самым страшным видом психиатрической репрессии. Как правило, такая госпитализация длилась от нескольких дней до нескольких недель и не обязательно была сопряжена с насильственным медикаментозным лечением.

Формально судебная психиатрическая репрессия была вовсе не репрессией. Это был гуманный акт, которым суд "освобождал" (!) от уголовного наказания человека, совершившего деяние, имеющее внешние признаки преступления, но, согласно заключению судебно-психиатрической экспертизы, сделавшего это в состоянии невменяемости* . Естественно, что в этом случае "освобождаемый" должен был быть направлен на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Дальнейшее зависело от того, какой тип больницы будет назван в судебном определении – "общий" или "специальный".

В тех редких случаях, когда суд определял подсудимому принудительное лечение в больнице общего типа, ситуация складывалась лишь ненамного хуже, чем для тех, кто был помещен туда на основании инструкции Минздрава. Правда, речь шла уже не о неделях, а о месяцах, и решение о выписке принимал не лечащий врач, а специальная медицинская комиссия. Тем не менее условия содержания мало отличались от обычных: "пациента" могли даже отпускать на выходные домой. Но если в определении суда было сказано: "направить на принудительное лечение в больницу специального типа", дело оборачивалось совсем по-другому. В 1960-е гг. в СССР было пять специальных психиатрических больниц (СПБ): в Ленинграде, Казани, Днепропетровске, Черняховске (Калининградская область), Орле и поселке Сычевка Смоленской области. Позднее к ним прибавилось еще несколько – в Талгаре (Алма-Атинская область), Благовещенске и других местах. Все они были выведены из подчинения Минздрава и находились в ведении МВД; медики в этих больницах также были, как правило, офицерами медслужбы МВД. В этих учреждениях отбывали принудительное лечение не только "политические", но и люди, совершившие тяжкие уголовные преступления и признанные невменяемыми. Именно из числа последних набирался хозяйственный



* Отметим, что если предварительная судебно-психиатрическая экспертиза устанавливала невменяемость, то закон давал суду право рассматривать дело в отсутствии обвиняемого, и почти всегда так и происходило.

 
 
    -257-    

персонал больниц. Избиения и издевательства при попустительстве администрации являлись обычной практикой. Режим содержания в СПБ был близок к тюремному: переписка, предоставление свиданий с родными – все находилось под контролем администрации. Насильственного медикаментозного "лечения" (некоторые препараты, вызывающие острые болезненные ощущения, назначались в качестве наказания) избежать было невозможно.

Но самое тяжелое состояло в том, что заключение в СПБ не предполагало никакого определенного срока, по истечении которого человек мог бы вернуться домой. Дата освобождения полностью зависела от лечащего врача и периодически приезжавшей медицинской комиссии. Заявление о пересмотре своих взглядов, которые следовало определить как проявление психического заболевания, было необходимым, но недостаточным условием освобождения. Неудивительно, что заключение в СПБ рассматривалось большинством диссидентов как худший вид репрессии. Дело осложнялось тем, что спор о наличии или отсутствии у жертвы психического заболевания требовал профессиональной подготовки и специальных знаний. Несколько психиатров консультировали правозащитников, а один – С. Глузман – даже составил на основании попавших к нему в руки медицинских документов "Заочную психиатрическую экспертизу" по делу одного из самых известных узников СПБ – П.Г. Григоренко. Эта экспертиза вместе с другими документами была передана В. Буковским в 1972 г. за рубеж, вызвала шок среди западных психиатров и положила начало процессу, который привел к приостановке в 1979 г. членства СССР во Всемирной ассоциации психиатров. Глузману этот поступок стоил приговора к 7 годам лагерей и 3 годам ссылки, а Буковскому – к 2 годам тюрьмы, 5 годам лагерей и 5 годам ссылки.

Защита узников спецпсихбольниц стала более эффективной после образования в 1977 г. при Московской Хельсинкской группе Рабочей комиссии по расследованию злоупотреблений психиатрией в политических целях. Официальной позицией Рабочей комиссии стал следующий тезис: проблема не в том, болен человек или нет – это вопрос для специалистов. Проблема в том, представляют ли действия, за которые его судили, общественную опасность для окружающих. Помимо этого, в Бюллетене Рабочей комиссии публиковались материалы о конкретных делах и об общем положении в СПБ.

 

Спад диссидентской активности. В канун нового, 1980, года СССР активно вмешался во внутриполитическую борьбу в соседнем Афганистане. Советские войска вторглись в эту страну, свергли правивший там режим Хафизуллы Амина и посадили в Кабуле марионеточное правительство. Началась афганская война. Это означало, в частности, конец политики "разрядки".

Почти одновременно КГБ начал новую, более жесткую, репрессивную политику в отношении диссидентов. В январе 1980 г. Сахаров – в глазах всего мира признанный лидер советских диссидентов – был без суда, одним указом Президиума Верховного Совета СССР, выслан из Москвы. Его поселили в строгой изоляции в г. Горьком, откуда

 
 
    -258-    

ему запрещалось выезжать. В 1980–1982 гг. прошли многочисленные аресты членов правозащитных и других диссидентских ассоциаций, редакторов "самиздатских" периодических изданий. Прекратил или приостановил свои издания ряд журналов и альманахов. То же произошло и с большинством диссидентских групп. В 1982 г. под угрозой ареста старейшего члена МХГ, 75-летней С.В. Каллистратовой, группа, которая к тому моменту состояла всего из трех человек (остальные были за решеткой или в изгнании), была вынуждена заявить о самороспуске.

Издание "Хроники текущих событий" прервалось после ареста 17 ноября 1983 г. Юрия Шихановича, в течение многих лет игравшего существенную, а с мая 1980 г. – определяющую роль при подготовке выпусков бюллетеня. Более оно не возобновлялось. Последним, не без воздействия "активных мероприятий" КГБ, прекратил свое открытое существование Фонд помощи политзаключенным и их семьям.

Вероятно, причины более жесткой репрессивной политики были связаны не только с концом "детанта", но и с разворачивавшейся в то время мирной революцией "Солидарности" в Польше. Подобные события в социалистическом лагере всегда вызывали ужесточение репрессий внутри страны – вспомним послевенгерскую арестную кампанию 1957–1958 гг.

Однако действительно ли диссидентская активность пошла на убыль в результате репрессий, которые обрушила на инакомыслящих госбезопасность? Когда стала известна реальная статистика осужденных по "политическим" статьям Уголовного кодекса в 1980–1984 гг., выяснилось, что никакого заметного увеличения масштабов репрессий, по крайней мере судебных, в тот период, по сравнению, например, с началом 1970-х гг., не наблюдалось. Правда, к тому времени КГБ научился действовать "прицельно", изымая и нейтрализуя именно тех людей, которые являлись ключевыми фигурами в различных сферах диссидентской активности. Однако, когда подобное происходило в предшествующие периоды, место выбывших вскоре занимали новые люди. В начале же 1980-х гг., наоборот, наблюдался отход от диссидентской деятельности тех, кто был тесно связан с ней раньше.

В какой-то мере это могло быть связано с увеличившейся суровостью приговоров, системой повторных арестов по истечении срока наказания (это особенно практиковалось после прихода к власти Ю.В. Андропова), с заметным ужесточением режима в лагерях и т.д. Конец эпохи разрядки несколько понизил интерес к советским диссидентам и за рубежом: теперь репрессии против инакомыслящих воспринимались уже не как зло, которое непосредственно затрагивает мировую общественность, а как естественный элемент политики режима, сбивающего пассажирские лайнеры и ведущего варварскую войну в чужой стране. Все это усиливало у оставшихся на воле и не уехавших в эмиграцию диссидентов чувство безысходности и бесперспективности.

Вместе с тем, рискнем предположить, что первостепенную роль сыграли не эти факторы, а резко упавшая общественная поддержка диссидентов. В свою очередь, это можно было бы объяснить многими обстоятельствами. Самым существенным из них представляется следующий: смысл и содержание правозащитной активности 1960–1970-х

 
 
    -259-    

гг. почти целиком сводились к информированию общественности о правительственной политике подавления гражданской свободы и к провозглашению прав человека. Вполне вероятно, что многолетняя проповедь правозащитников, распространявшаяся "самиздатом" и ретранслировавшаяся зарубежными радиостанциями, добилась своей цели: общественное сознание приняло их ценностные и критические установки. А если так, то диссидентство на правозащитной основе неизбежно должно было сойти со сцены, ибо оно выполнило свою историческую задачу, и нужда в нем миновала. Во всяком случае, тот факт, что на смену диссидентской эпохе почти сразу же пришла эра перестройки, вряд ли можно рассматривать как случайное совпадение.

 

Диссидентское сообщество как прообраз и модель гражданского общества. Начиная примерно с 1962–1963 гг. в постановлениях ЦК КПСС, речах партийных лидеров на съездах и пленумах, а также в брошюрах и газетных статьях, посвященных идеологической борьбе, появляется термин "идеологическая диверсия". Мотивы введения в политический оборот этого термина очевидны. В СССР, как утверждалось, успешно завершилось построение социализма, и советские люди под руководством партии приступили к строительству коммунизма. "Классовая борьба" внутри страны закончилась еще в 1920–1930-е гг. Таким образом, в СССР не могла существовать социальная база для недовольства советским строем. Следовательно, несоветский образ мыслей, недовольство политикой партии, "враждебные вылазки" являлись следствием воздействия извне. В частности, диссиденты – это люди, попавшие под влияние подрывной пропаганды, которую ведут зарубежные антисоветские центры по указанию мирового империализма.

В 1970-е гг. эта трактовка стала еще более жесткой, что, по-видимому, было связано с разрядкой международной напряженности. В самом деле: означает ли разрядка прекращение всемирно-исторической борьбы между двумя лагерями: "капиталистическим" и "социалистическим"? Разумеется, нет: если признать правильность теории "конвергенции", или постепенного сближения капитализма и социализма, то теряют силу все политические основания для сохранения архаичной и антидемократичной советской политической системы. Поэтому разрядку предлагалось толковать следующим образом: прямое военное столкновение между капитализмом и социализмом необязательно и даже нежелательно, но борьба между ними в мировом масштабе продолжается и даже ожесточается – на идеологическом фронте. Тезис об обострении идеологической борьбы приводил к тому, что в 1970-е гг. диссиденты стали рассматриваться уже даже не как заблудшие овечки, отравленные западной пропагандой, а как идеологические перебежчики и прямые агенты мирового империализма, т.е., по сути, предатели и изменники.

Верили ли авторы этого мифа в него сами? В секретных документах ЦК КПСС и КГБ риторика относительно "мирового империализма" хотя и присутствует, но носит отчетливо ритуальный характер. Содержание же этих документов совершенно иное. Так, зимой 1974/1975 г. Председатель КГБ Андропов в двух записках в ЦК КПСС

 
 
    -260-    

подчеркивал, что аресты инакомыслящих в СССР имеют строго регулятивное значение: арестовывают ровно столько людей, сколько необходимо, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. С точки зрения Андропова, независимая общественная активность могла угрожать стабильности советского строя, лишь достигнув определенной "критической массы".

Хотя основная масса диссидентов предшествующего периода не принимала в них заметного участия, события второй половины 1980-х гг. показали, что опасения шефа КГБ были не так уж безосновательны. Но значит ли это, что диссиденты были политической оппозицией, стремившейся ниспровергнуть существовавший тогда строй? Именно так трактует диссидентскую деятельность большинство современных публицистов и даже некоторые историки.

На наш взгляд, эта трактовка неверна. Разумеется, определенные отряды диссидентского сообщества, а именно национальные движения в Прибалтике, Грузии, Армении, отчасти на Украине, ставили перед собой в качестве отдаленной перспективы вполне определенную политическую цель – выход своих республик из состава СССР и достижение государственной независимости. И среди видных российских диссидентов есть такие, которые, по крайней мере сегодня, рассматривают свою деятельность как политическую. В.К. Буковский, В.И. Новодворская и ряд других прямо называют борьбу с советским строем основной мотивацией своей общественной активности.

Однако в целом содержание диссидентской работы определялось не столько "оппозиционностью", сколько игнорированием негласного запрета на независимую гражданскую, культурную и религиозную активность. Сахаров в своих воспоминаниях очень точно определил смысл диссидентской деятельности как "осуществление прав и свобод «явочным порядком»". Иными словами, советский диссидентский мир – это, прежде всего, формирование и действия независимых гражданских институций, главным образом общественных организаций (в первую очередь, правозащитных) и свободной прессы ("самиздат"). Кроме того, диссиденты содействовали складыванию таких элементов гражданского общества, как социальное бытование независимой культуры, научной (прежде всего гуманитарной) мысли, просветительская деятельность религиозных общин и приходов. Система помощи политическим заключенным и их семьям представляла собой возрождение общественной инициативы в области благотворительности. Выше уже отмечалось, что имели место даже попытки создания в СССР независимых профсоюзов.

Конечно, никто не решится утверждать, что диссиденты создали в СССР гражданское общество, пусть даже непризнанное и гонимое. Для этого их было слишком мало*, а преследования чересчур жестокими.



* В электронном архиве НИПЦ "Мемориал" содержатся данные о примерно пяти с половиной тысячах лиц, прикосновенных к диссидентской активности 1950–1980-х гг. Впрочем, в этом архиве почти полностью отсутствуют данные о рядовых участниках массовых "партикулярных" движений, ставших составной частью советского диссидентского мира.

 
 
    -261-    

Однако не будет преувеличением сказать, что диссиденты представляли собой прообраз этого общества, его модель, действовавшую в условиях хотя и одряхлевшего и ослабевшего, но сохранявшего свои родовые черты тоталитарного строя. Именно поэтому исторический опыт диссидентов представляет огромную ценность для российского общества и сегодня.

 

Примечания

 

1 Справка о результатах обобщения судебной практики по делам о контрреволюционных преступлениях (из документов 1958 года) / Публ. и вступит. статья А.Д., А.Р. // Мемориал-Аспект. 1994. Сентябрь. № 10–11. С. 8.

 2 Подробнее о "лианозовцах" см.: Некрасов Вс. Лианозовская чернуха // "Другое искусство". Москва 1956–1976. В 2 т. М., 1991. Т.1. С. 259–266; Маневич Г. Художник и время или Московское "подполье" 60-х // Там же. С. 13–20.

 3 Амальрик А.А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? М., апрель – июнь 1969; Амстердам. Фонд им. Герцена, 1970. С. 22.

 4 Амальрик А.А. Записки диссидента. М., 1991. С. 45.

 5 Еремин Д. Перевертыши // Известия. 1966, 13 января; Кедрина З. Наследники Смердякова // Литературная газета. 1966, 22 января.

 6 Подробнее см.: Пятое декабря 1965 года в воспоминаниях участников событий, материалах Самиздата, документах партийных и комсомольских организаций и в записках Комитета государственной безопасности в ЦК КПСС / Сост. Костенко Н.В., Кузовкин Г.В., Лукашевский С.М., Паповян А.Г. М., 1995. На правах рукописи.

 7 Дело А. Синявского и Ю. Даниэля / Сост. А. Гинзбург. М., 1966; Франкфурт-на-Майне, 1967 (под заголовком "Белая книга по делу Синявского и Даниэля").

 8 Амальрик А.А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? С.12. Там же содержится анализ социального и профессионального состава "подписантов".

 9 Якобсон А. 25 августа 1968 г. //Якобсон А.А. Почва и судьба. Вильнюс – М., 1992. С. 225, 226.

 10 Хроника текущих событий. М., 1968, 31 декабря; Вып. 5. Машинопись; Амстердам. Фонд им. Герцена, 1979 (в 2 т.). Т. 1. С. 102, 103.

 11 Хроника текущих событий. М., 1974, 17 июля. Вып. 32; Н.-Й., 1974. С. 96, 97.

 12 Sergej Kowaljow. Op. cit. Цит. по русскоязычному оригиналу, компьютерная копия которого хранится в электронном архиве общества "Мемориал".

 13 Корти М. Доклад на международной научной конференции "Диссидентское движение в СССР. 1950–1980-е гг. Предмет исследования, источники, методика изучения" (РГГУ, 24–25 августа 1992 г.). Материалы конференции хранятся в архиве общества "Мемориал".

 14 ГАРФ. Ф. 461. Оп. 11. Д. 1607. Л. 2.

 

 
   
        следующая глава
 
     


© Музей и общественный центр имени Андрея Сахарова, 2002г.
Адрес музея: Москва, ул. Земляной вал, 57/6. Тел.: (495) 623-4401, 623-4115
e-mail: secretary@sakharov-center.ruhttp://www.sakharov-center.ru



Политика конфиденциальности

Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.