Заключение

Обзор моральной и конституционной
теории сецессии

Пройдя извилистым путём диалога между сторонниками и противниками права на отделение, мы пришли к заключению, что моральное право на отделение есть, хотя оно и ограничено целым рядом условий. Утверждение, что существует моральное право на отделение (пусть условное, ограниченное) равнозначно утверждению, что те, кто обладают им, могут, при определённых условиях, отделиться от своего государства, и никто при этом не должен препятствовать им. Моральные аргументы в пользу сецессии могут быть настолько сильными, что препятствовать ей становится морально недопустимым. И это утверждение, как и вообще всякие утверждения о моральном праве, не означает, что есть какая-то таинственная “духовная” сущность, какое-то мистическое “право отделиться”. Нет, это всего лишь краткое выражение довольно длинных, но вполне “земных” и ничуть не “мистических” рассуждений, приводящих к выводу, что есть достаточные моральные основания не препятствовать (при определённых условиях) отделению от государства, даже если не допускать отделения было бы в каких-то отношениях выгодно. Это означает также, что соображения, по которым нельзя препятствовать сецессии, могут оказаться сильнее всех прочих обычно убедительных доводов, которые в иных случаях представляются достаточными основаниями для вмешательства, например, апелляции к наибольшему благу для всех.

Утверждение о наличии какого-либо права мы понимаем как аргументированное заключение. Это – заключение о моральных приоритетах. И поскольку это – заключение, вывод, можно требовать предъявить основания для такого заключения, объяснить, почему следует признать именно такие приоритеты. Поэтому очень важно показать, что вывод о наличии такого права базируется на множестве моральных соображений и является результатом тщательного взвешивания различных аргументов.

Мы не начали наше исследование с утверждения права на отделение или какого-либо иного, ещё более фундаментального, морального принципа, из которого мы бы выводили это право. Первый подход не приемлем, поскольку утверждение о наличии какого-либо права должно быть заключением, выводом, а не декларацией. Второй – поскольку это заключение должно подкрепляться разными моральными соображениями, часть которых может не поддаваться формулированию в виде чётких принципов и тем более – в виде какого-то одного принципа.

Могут найтись люди, которым такое понимание утверждения о праве покажется настолько “приземлённым”, что они предпочтут вообще отказаться от разговора о правах и заменить его более скромными рассуждениями о моральных приоритетах. Я не имею никаких принципиальных возражений, хотя полагаю, что термин “право” и проще, и обладает большей способностью побуждать людей к действию, и поэтому иногда предпочтительней употреблять именно его (избегая при этом превращения “права” в некую мистическую сущность). Поэтому я бы не стал протестовать, если бы мои утверждения кто-либо взялся выразить иным языком, не используя слово “право”. Например, то же самое можно выразить так: при определённых обстоятельствах могут возникнуть настолько весомые основания не препятствовать сецессии, что они оказываются важнее всех других соображений, в том числе и соображений общей пользы. Можно сказать и иначе – что при определённых условиях доводы, которые предъявляют сепаратисты в своё оправдание, должны быть признаны достаточными, а доводы, которые предъявляют их противники – недостаточными.

В данной работе я не только пытался доказать, что существует моральное право на отделение, и сформулировать основные соображения, которые приводят к такому заключению, я также пытался очертить сферу действия и границы этого права. Здесь можно подвести итог этим выводам (конечно, опуская ряд важных нюансов более подробного обсуждения в 1, 2 и 3 главах).

1. Отказ государства положить конец серьёзным несправедливостям, которые оно причиняет отделяющейся группе, может служить оправданием как революции, так и отделению. Однако, поскольку отделение означает, что государство лишается определённой территории со всеми её ресурсами и вообще всем, что на ней находится, оправданность сецессии зависит от того, компенсируют ли сепаратисты не повинных в причинении несправедливостей третьих лиц за ущерб, который те могут понести в результате отделения.

2. В число несправедливостей, которые может совершать государство, и которые служат оправданием отделения, мы должны включить не только нарушение основных гражданских и политических прав человека, которые ортодоксальная либеральная теория рассматривает как законные основания революции, но и несправедливость дискриминационного перераспределения, государственной эксплуатации одной группы в пользу другой. (И это обвинение в дискриминационном перераспределении, вне зависимости от того, употребляется ли именно этот термин, или нет, является одним из наиболее часто встречающихся обвинений, предъявляемых сепаратистами).

3. В строго определённых и экстремальных ситуациях оправданием сецессии могут быть не только несправедливости, совершаемые государством, но и другие причины. В их число могут входить необходимость сохранения культуры группы и необходимость защиты группы от угрозы буквального уничтожения со стороны агрессоров, от которых не может защитить государство, в которое входит эта группа.

4. Для того, чтобы потребность в сохранении культуры действительно могла служить оправданием отделения, должны быть удовлетворены следующие условия.

А) Культура группы должна быть действительно под угрозой гибели; во всяком случае, вероятность, что она может исчезнуть в обозримом будущем, должна быть значительно больше, чем в отношении к другим культурам.

Б) Менее радикальные, чем отделение, способы сохранения культуры (например, особые права культурного меньшинства, федерализм с большими правами федеральных единиц, конституционные права нулификации или вето) невозможны или недостаточны.

В) Культура, о которой идёт речь, соответствует общим моральным стандартам (ясно, что нет никаких оснований охранять культуры нацистов или красных кхмеров).

Г) Отделяющаяся группа не стремится создать государство, которое нарушает основные права человека и которое не позволяет выйти из него тем, кто не хочет жить в таких условиях.

Д) Государство, от которого группа отделяется, или какая-либо третья сторона не имеют морально обоснованных претензий на отделяемую территорию. (Естественно, отделение с целью сохранения культуры допустимо, если на него согласны обе стороны, как в случае с сепаратистским движением Квебека в Канаде; при этом все другие условия становятся излишними).

Пятое условие (Д) имеет особое значение. Оно основывается на очень важном принципе: если государство (или, вернее, народ, от чьего имени оно действует) имеет законное право на территорию, тогда только очень серьёзные основания, как несомненная несправедливость действий государства или угроза физического уничтожения, могут служить оправданием отделения. С другой стороны, если права государства хотя бы на часть отделяющейся территории сомнительны (я полагаю, что в случае Квебека дело обстоит именно так), тогда стремление сохранить культуру может быть достаточным основанием для оправдания сецессии (по крайней мере, если соблюдены другие четыре условия).

Этот принцип должен ясно артикулировать широко распространённое и основанное на здравом смысле суждение о моральном значении перенесённой несправедливости. Он отражает также убеждение в том, что стремление сохранить культуру (или даже, возможно, создать политическую ассоциацию нового типа, например, прямую партиципаторную демократию, возможную только в небольшой по размеру политической единице) может иметь моральное значение, достаточное для обоснования претензии на территорию, если законность её принадлежности к государству хотя бы в какой-то мере сомнительна. Но его не достаточно, если принадлежность данной территории государству не может быть поставлена под сомнение.

Подход к территориальным проблемам, выдвигаемый в данной книге, связан с определённой позицией в отношении статуса права собственности в целом и природы территориального суверенитета. Он предполагает, что ни обычные права собственности, ни территориальный суверенитет не являются какими-то незыблемыми моральными скалами, они не священны и не неприкасаемы.

Частично это просто применение к правам собственности того общего тезиса, о котором мы уже говорили выше – что любое утверждение каких-либо прав должно быть заключением. Должны ли притязанию народа или государства на данную территорию быть предоставлены защита и приоритет, которые мы связываем с правом, зависит от множества разных моральных соображений. Ситуации могут меняться. Новые ситуации, когда, например, народ оказался не в состоянии помешать действующему от его имени государству причинять несправедливости некоторым своим гражданам или защитить граждан от попытки геноцида, предпринятой какой-либо третьей силой, могут лишить его бывшего у него ранее права на данную территорию и фактически создать для тех, кому контроль над ней стал жизненно необходим, новое право.

То, что некая группа имеет право на данную территорию, означает, исходя из принятого нами понимания природы прав, что для нее морально допустимо осуществлять в определённых формах контроль над ней, что другие обязаны не вмешиваться в осуществление этого контроля и что такое вмешательство было бы несправедливостью и правонарушением. И это также означает, что есть моральные основания для предоставления этой группе гарантированной свободы контроля над территорией.

Таким образом, утверждение, что при определённых условиях необходимость для данной группы предоставить защиту своим членам от угрозы уничтожения или избежать продолжающихся несправедливостей может создать основания для претензий данной группы на определённую территорию, означает просто, что сложились такие обстоятельства, которые создают моральные основания для предоставления группе этой защищаемой свободы контроля над территорией.

Вообще нет ничего таинственного в идее, что особые обстоятельства могут создать обоснованную претензию или право, которого раньше не было. Вполне может быть, что для индивида или группы становится морально допустимым осуществлять над чем-то такой контроль, который был ранее не допустим, и что другие утрачивают ранее имевшееся у них право вмешательства. Широко понимаемые права собственности, включающие и право территориального суверенитета (которое, строго говоря, является правом юрисдикции) могут быть видоизменены или даже утрачены в результате появления новых обстоятельств, имеющих непосредственное моральное значение.

В данной работе постоянно подчёркивалась важность территориальной проблемы. При этом я защищал точку зрения, согласно которой, если общий тезис о территориальности и верен, то его вариант, связанный с идеей исторической несправедливости – нет. Первый просто утверждает, что любое оправдание сецессии должно включать и обоснование претензий отделяющейся группы на отделяемую ей территорию. Последний же настаивает, что обоснованием таких претензий сепаратистов на территорию обязательно должно быть доказательство того, что она когда-то им принадлежала, но была у них несправедливо отнята (как, например, территория балтийских государств, захваченная в СССР 1940 г. ).

Есть две причины, по которым, как я полагаю, идея необходимости обоснования претензий на территорию исторической несправедливостью должна быть отвергнута. Во-первых, этот тезис не принимает во внимание, что кроме незаконного захвата территории в прошлом, другие типы несправедливости, как дискриминационное перераспределение и нарушение основных прав человека, которые, как это давно признано, могут служить оправданием революции, могут быть и оправданием отделения. Кроме того, дискриминационное перераспределение – не только одно из наиболее часто встречающихся оправданий сепаратизма, но и было основным обоснованием его в тех случаях, по отношению к которым существует всеобщее согласие, что отделение было оправданным (отделение северо-американских колоний от Британской империи). Во-вторых (возможно, это несколько более спорно) тезис об исторической несправедливости не учитывает, что при определённых условиях отделение может быть оправдано, даже если отделяемая территория не была в прошлом несправедливо захвачена, правом на самозащиту и необходимостью сохранения культуры.

Если мы признаём, что есть (ограниченное) моральное право на отделение, не следует ли из этого, что должно быть и конституционное право? Или следует считать, что право на отделение, как и право на революцию – это внеконституционное, чисто моральное право, к которому можно апеллировать лишь как к последнему средству, когда все политические и конституционные ресурсы оказались недостаточны?

Я полагаю, что на этот вопрос по двум разным причинам однозначного ответа быть не может. Во-первых, в ряде стран сецессия никогда не была реальной проблемой – или потому, что их население очень гомогенно, или потому, что в них у недовольных своим положением групп есть другие пути добиться того, что они ощущают как свою потребность и своё право. Например, совершенно независимо от того, насколько сильными нам кажутся аргументы в пользу сецессии, собранные в данной книге, и насколько мы убеждены в праве на сецессию, было бы глупо агитировать за внесение поправки, допускающей отделение, в конституцию Швеции. (Но менее ста лет назад, когда в Швецию входила Норвегия, затем мирно от неё отделившаяся, это было бы совсем не глупо). Короче говоря, если нет оснований считать, что государство может разделиться, нет и необходимости устанавливать правила его разделения. Во-вторых, существуют альтернативы конституционному праву на отделение, которые при определённых обстоятельствах могут, причём значительно менее болезненно и с меньшим риском, решать те же проблемы, которые призвано решать коституционное право сецессии. Среди них самые главные – особые права групп меньшинств (языковые права, права коллективной собственности и другие, цель которых – защита культуры меньшинства), а также право нуллификации и вето группы. Я пытался составить краткий перечень факторов (включая те, которые я назвал эффектом распада, трудностью реализации и ценностью с точки зрение стратегического торга) и набросать ряд простых формул, выражающих отношения между ними, которые могли бы принести некоторую пользу при оценке преимуществ и недостатков различных юридических и коституционных механизмов разрешения конфликтов интересов групп.

Однако, я пытался также показать, что значение абстрактных конституционных построений ограничено. Предпочтительно ли конституционное право на отделение каким-либо другим решениям, будет зависеть от того, как мы определим сравнительный вес различных факторов, а этот вес и степень риска, связанная с разными альтернативами, будут совершенно разными в разных конкретных случаях. Тем не менее, я надеюсь, что дал хотя бы главные элементы аналитического инструментария для сравнительной оценки предложений о конституционном праве на отделение.

Если мы признали, что в данном случае следует ввести конституционное право на отделение, возникает вопрос, в каких конкретных формах оно должно воплощаться. Моральный анализ проблемы сецессии в главах 3 и 4 даёт некоторые основания для оценки альтернативных предложений о разного типа (содержательных, процедурных и других) конституционных законах об отделении, приводимых в главе 4.

Использование содержательного критерия отражает предпочтение сохранения политического status quo и перекладывает бремя обоснования на сепаратистов. Исключительно процедурные требования, напротив, предполагают признание законности стремления к отделению, определяя лишь путь, ведущий к достижению этой цели. Но и содержательный и процедурный подходы могут быть функционально эквивалентны в одном отношении – в зависимости от того, насколько широки или узки содержательные требования и насколько высоки или низки процедурные барьеры, они могут сделать отделение более или менее трудным, и соответственно увеличить или уменьшить возможность использования угрозы отделения как стратегического оружия.

Однако некоторые комбинации содержательных и процедурных требований могут с моральной точки зрения быть предпочтительнее других. Например, если как оправдание сецессии мы принимаем только факт несправедливости со стороны государства, то не следует увеличивать трудности реализации права на отделение ещё и обременительными процедурными требованиями. В нашем разборе конституционных механизмов мы пришли ещё к ряду заключений. Этика сецессии не требует, чтобы конституционное право на отделение (если таковое должно быть) требовало каких-либо содержательных обоснований стремления отделиться. Но если такие требования должны быть включены в конституционное право, то следует включить также весь спектр возможных моральных обоснований, а не только, скажем, историческое обоснование. И наконец, есть очень серьёзный аргумент в пользу чисто процедурного подхода – такой подход минимизирует опасность предубеждённости судей, когда всегда спорные содержательные основания и вопрос о том, удовлетворить ли требования группы, будут рассматриваться именно тем политическим аппаратом, от которого группа стремится отделиться.

Применение теории

Хотя я не пытался дать моральные заключения по всем бывшим, существующим в настоящее время и ожидаемым в будущем сепаратистским движениям, нормативные положения, выдвинутые в данной книге, были применены и к ряду конкретных случаев и проиллюстрированы ими. Имеет смысл соединить воедино выводы, к которым мы пришли при анализе четырёх особенно интересных случаев: сецессии американского Юга, отделения Балтийских республик от СССР, гипотетической сецессии в Южной Африке и возможного отделения Квебека от Канады.

Я утверждал, что наиболее сильным моральным аргументом, обосновывавший сецессию южных штатов, был аргумент, исходящий из дискриминационного перераспределения. Однако с утверждением о дискриминационном перераспределении надо быть очень осторожным – действительно ли Юг был жертвой такого перераспределения, нельзя установить, просто констатировав факт, что часть доходов, полученных на Юге, уплывала на Север. Этот эмпирический и измеримый факт в лучшем случае говорит нам лишь о возможности такой дискриминации. Но является ли он действительно несправедливостью, зависит от того, определяется ли такое перераспределение моральным произволом, а это, в свою очередь зависит от того, как мы понимаем требования распределительной справедливости. Например, если распределительная справедливость требует передачи ресурсов от более богатых граждан в одном регионе более бедным в другом, то факт такого перераспределения ещё не означает, что богатые являются жертвами дискриминационного перераспределения.

Однако следует отметить, что США в этот период отнюдь не являлись государством социального обеспечения. Таким образом, перераспределение средств от южных штатов к северным не может объясняться политикой благосостояния, принятой государством в целом. Кроме того, по всем основным показателям, более бедным был как раз юг, а не север.

Нужно подчеркнуть также, что это возможное оправдание южной сецессии дискриминационным перераспределением совершенно независимо от того, как мы решаем вопрос, который в дискуссиях, предшествующих отделению Юга, рассматривался как самый важный. Многие, даже большинство участников этих дискуссий полагали, что отделение Юга может быть оправдано только в одном случае – если политические субъекты, вошедшие в союз в 1787 г., были в это время суверенными государствами. Предполагалось, что если они были суверенны, то они имели право односторонне выйти из “договора”, в который добровольно вступили, когда бы они этого ни пожелали и по какой угодно причине. Соответственно, множество чернил и ядовитой риторики ушло на доказательство изначального суверенитета штатов и того, что Конституция США является договором суверенных субъектов.

Наш анализ показывает, что неверно считать, будто сецессия может быть оправдана только при таких условиях. Как для оправдания сецессии американских колоний из Британской империи не надо пытаться доказать недоказуемое – то, что эти колонии в то время, когда они начали борьбу за независимость, были суверенными государствами, – также и сецессия южных штатов может быть оправдана без такого доказательства. В обоих случаях оправдание сецессии может быть построено на одном и том же основании – на дискриминационном перераспределении. Более того, доказательство суверенитета южных штатов в момент их вступления в союз не достаточно для оправдания сецессии. Оправдана ли сецессия ранее суверенной политической единицы, будет зависеть от множества факторов – от характера соглашения, в которое они вступили, от того, не повлечёт ли сецессия смертельную угрозу для оставшейся части государства от какой-либо третьей стороны, от того, пытаются ли отделяющиеся честно возместить убытки, возникающие в результате их отделения у граждан этой оставшейся части. (В частности, следует заметить, что если даже штаты были в момент заключения “договора” о Союзе полностью суверенны, это ещё не значит, что они имеют право выйти из него односторонне и безусловно. Договорные обязательства вообще не могут быть разорваны так просто, и в Американской Конституции нет положений, на основании которых можно было бы утверждать, что, вступая в союз, штаты не связали себя добровольно взятыми обязательствами.)

Но в случае сецессии южных штатов присутствовал ещё один моральный фактор, который был значительно весомее всех достаточно серьёзных оправданий отделения – то, что Юг сражался за сохранение рабства. Вспомним, что в главах 2 и 3 нашего исследования мы пришли к выводу, что справедливо сопротивляться сецессии, если её целью является создание государства, систематически подвергающего меньшинства несправедливостям и не позволяющего свободный выход из него. И это условие, оправдывающее сопротивление сецессии, очевидно и в полной мере присутствовало в случае отделения Юга. Даже если дискриминационное перераспределение было непосредственным поводом к сецессии, несомненно, что главной целью независимости Юга было сохранение рабства.

Применение идей о моральных аспектах сецессии, развитых в этой книге, к современным проблемам также даёт вполне определённые результаты. Сепаратистские движения в балтийских республиках имеют самое сильное и ясное оправдание. Самое очевидное основание для их разрыва с СССР – это исправление ранее совершенной несправедливости. Латвия, Эстония и Литва были ко времени советского завоевания суверенными государствами, каждое из них имело несомненные права территориального суверенитета, и ни одно из них не может быть обвинено в том, что оно несправедливо захватило территории, на которые имеют обоснованные претензии какие-либо идентифицируемые группы125. 

Однако, даже если случай балтийских республик относительно не проблематичен с точки зрения права на территорию (если смотреть вглубь истории, получится, что практически любое право любого государства на любую территорию связано с какими-то кровавыми завоеваниями), он в то же самое время является прекрасной иллюстрацией другой моральной проблемы, связанной с сецессиями – проблемой не желающего отделяться меньшинства.

В Литве приблизительно 80% населения – литовцы, большинство среди остальных 20% русские. В главе 3 я отстаивал тезис, что не-литовцы, которые против отделения, имели право получить какую-то компенсацию за ущерб (и возможно, получить право на двойное гражданство или какой-то особый статус), но в то же время советские колонисты и их потомки не должны были иметь права голоса в решении вопроса об отделении.

В Латвии ситуация ещё более сложная. Здесь только 52% жителей – латыши, остальные – русские, белорусы, украинцы и т.д. Но и здесь главное – не цифры, а то, как попали сюда эти люди. Колонисты, пришедшие вслед за преступным завоеванием, не имеют морального права определять судьбу страны наравне с коренным населением.

Случай Южной Африки особенно труден. Как уже говорилось ранее, границы Южной Африки возникли в результате завоевания и произвола колонизаторов, и поэтому для этой страны характерен крайний этнический и расовый плюрализм. В связи с этим возникает вопрос: насколько возможно унитарное постапартеидное государство и насколько оно желательно. Не следовало бы ли включить в новую постапартеидную конституцию пункт о праве на отделение или есть какие-то иные пути разрешения проблем, возникающих из южноафриканского плюрализма. При этом легко понять тех, кто боялся, что даже просто публичное обсуждение возможности сецессии играет на руку угнетателям-расистам, много десятилетий искусно и с абсолютным цинизмом использовавших стратегию “разделяй и властвуй”.

Ещё один и очень серьёзный аргумент против постановки идей конституционного права на сецессию на ближайшую или даже среднесрочную повестку дня Южной Африки – то, что различные этнические и расовые группы сейчас живут смешанно, и выделить для них какую-то определённую территорию трудно. И так как стремление к сецессии в Южной Африке наиболее вероятно именно у расовых и племенных групп, их попытки отделиться неизбежно повлекли бы за собой колоссальные перемещения населения. Кроме того, распределение природных ресурсов в этой стране крайне неравномерно, и это также делает маловероятным и даже практически невозможным основанный на консенсусе или, во всяком случае, осуществляемый честными и ненасильственными методами раздел территории.

Опасность возникновения внутренней борьбы из-за включения в конституцию права на отделение настолько велика и трудности консенсусного и справедливого раздела территории здесь грандиозны. Поэтому, по крайней мере на ближайшее время, самым правильным путём конституционного развития является путь предоставления всем общих гражданских и политических прав, равной защиты закона и равенства возможностей при особых правах групп (например, права на использование своего языка). Следует ли включать конституционное право на отделение во второе или даже третье поколение изменений конституции – это уже другое дело.

Однако здесь всё зависит от обстоятельств. Если теперешняя борьба между зулу и ксоса (и другими сторонниками Африканского Национального Конгресса) будет продолжаться и усиливаться, создание отдельного зулусского государства может оказаться единственным выходом.

Случай Квебека особенно спорен и интересен с точки зрения теории сецессии. Нет никаких сомнений, что в прошлом франко-канадцы испытывали разного рода этническую дискриминацию. Значительно труднее утверждать, что франко-канадцы, живущие сейчас в Квебеке – жертвы такой дискриминации. (Возможно, франко-канадцы, живущие в других частях Канады, испытывают дискриминацию, но даже если такая проблема существует, совершенно непонятно, как её может решить независимость Квебека.) Поэтому я полагаю, что на примере Квебека лучше всего разобраться в том, может ли необходимость сохранения культуры быть оправданием сецессии даже при отсутствии какой-либо дискриминации. Если же кто-то полагает, что франкофоны в Квебеке всё же в какой-то мере подвергаются дискриминации, он может понять мои рассуждения как анализ того, может ли потребность сохранения культуры быть дополнительным основанием для сецессии.

Наш анализ аргумента, исходящего из стремления к сохранению культуры, в главе 2 не даёт однозначного ответа на этот вопрос. Но он показывает, что стремление сохранить культуру может быть оправданием сецессии лишь при определённых условиях. Я утверждал также, что в квебекском случае наличие по крайней мере двух из этих условий сомнительно: во-первых, трудно показать, что культура действительно находится в смертельной опасности, во- вторых, совершенно не доказано, что нет иных, альтернативных сецессии способов защиты культуры. Но и то и другое – вопросы, подлежащие эмпирическому исследованию.

Таким образом, одним из результатов нашего анализа квебекского случая является то, что он привлекает внимание к правильным вопросам, указывает на то, что должно быть исследовано. Ясно также, что конституционные альтернативы сецессии, рассмотренные нами в главе 4, не получили в дебатах о квебекской сецессии должного внимания.

Я в самом начале этой книги признал, что представленные в ней моральные рассуждения и размышления о конституционных проблемах – это только самое начало выработки полноценной нормативной теории сецессии, и что нормативная теория должна по идее быть дополнена адекватной позитивной или объясняющей теорией. Сейчас я закончу это начало, более ясно указав на то, на что я уже в какой-то мере намекал – на аналогию между государственной и семейной сецессией, сецессией и разводом. В конечном счёте, теоретическое понимание сецессии не может быть ограничено только политической сецессией. Ибо политическая сецессия – только разновидность более общего феномена распада человеческих союзов. Это очень древняя, очень глубокая и мучительная, но неизбежная человеческая драма, включающая в себя все противоречия человеческого существования. И если мы когда-нибудь достигнем адекватной теории политической сецессии, она может быть лишь частным случаем более общей теории человеческих союзов и их расторжения.

далее



© Сахаровский центр

Политика конфиденциальности

Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.