Глава 3

МОРАЛЬНЫЕ АРГУМЕНТЫ ПРОТИВ СЕЦЕССИИ

Апелляция к моральным принципам – не исключительная прерогатива сторонников права на отделение. Другая сторона также может нагромоздить аргументы, которые должны показать не только, что сецессия морально не оправдана, но что морально допустимо ей сопротивляться, если нужно – грубой силой. Антисецессионистские позиции, которые мы рассмотрим – это прежде всего аргументация этих положений, а также вывода, что нет никаких здравых моральных оснований для конституционного права на отделение. Однако, на деле в конечном счёте эти аргументы показывают скорее, что моральное право на отделение ограничено и что, если право на сецессию и должно быть включено в конституцию, оно должно быть сформулировано именно как ограниченное право и определённым образом. Раскрытие и критика этих аргументов позволит нам лучше понять границы и масштабы морального права на отделение и даст возможность подойти к проблеме конституционного оформления этого права с твёрдых моральных позиций.

I. Защита законных ожиданий

Сторонники насильственного сопротивления сецессии смело атакуют самую сильную цитадель сепаратистов, отрицая, что сецессия оправдана даже тогда, когда сепаратисты могут со всем основанием утверждать, что их земля была захвачена данным государством незаконно. Есть две версии этого аргумента. Обе утверждают, что предположение о праве на отделение опровергается указанием на легитимные ожидания, которые не смогут осуществиться, если сецессии будет дано совершиться.

Для иллюстрации первой версии можно использовать такой пример. Предположим, что советская конституция не включала бы права на отделение. Предположим также, что несмотря на это литовцы всё равно утверждали бы, что они имеют моральное право на сецессию, поскольку их страна была силой и незаконно аннексирована Советским Союзом в 1940 г. На это противники отделения отвечают, что мы не должны быть заложниками истории. Современная реальность такова, что вот уже 50 лет, как Литва – часть СССР. За это время сформировались определённые разумные ожидания. Множество людей, включая советских граждан – не литовцев, которые никак не повинны в изначальной несправедливости, строили в соответствии с ними свои жизни. Допустить отделение – это значит разрушить эти ожидания и таким образом расстроить жизненные планы множества ни в чём не повинных людей. Этот первый вариант аргумента мы можем назвать простой аргументацией ожиданиями.

Сторонники этого простого аргумента допускают, что сепаратисты, чья территория была несправедливо аннексирована, имеют право отделиться, но они утверждают, что это право перечёркнуто моральным значением законных ожиданий тех, кто не повинен в беззаконии. Однако главный вопрос заключается в том, что может рассматриваться как законное ожидание и когда законное ожидание обладает такой моральной силой, что способно перечеркнуть апелляцию к праву?

Опять-таки нам может помочь аналогия с очень простым случаем. Несомненно, что тот факт, что я сам не крал добытые нечестным путём вещи, которыми я пользуюсь и на которые рассчитываю, не означает, что лицо, у которого они были украдены или отняты, не имеет больше права на них или что это право перечёркнуто моими ожиданиями. Почему же дело должно обстоять иначе в случае грабежа, произведённого группой или государством? Недостаток этого простого аргумента в том, что он не способен развить достаточно сильного понятия законных ожиданий, чтобы на его основе можно было отрицать право на отделение, базирующееся на простых понятиях восстановления справедливости.

Этот простой аргумент, однако, может быть в какой-то мере усилен тем, что можно назвать прагматической посылкой. Фактически она утверждает, что историческая несправедливость со временем “притупляется”, что само право на восстановление справедливости исчезает или, во всяком случае, его значение уменьшается по мере того, как первоначальная несправедливость отходит в прошлое.

Идея заключается не в том, что течение времени само по себе производит эти моральные изменения, но скорее в том, что, поскольку страницы всемирной истории переполнены сообщениями о разного рода несправедливых захватах, совершавшихся с незапамятных времён, мы должны, пусть в какой-то мере произвольно, закрыть эту книгу на определённой странице. Короче говоря, должен быть моральный срок давности. Не признавать такое моральное правило о сроке давности означало бы недопустимо разрушать международный порядок, когда бесконечные и различные требования исправить совершённые в древности несправедливости боролись бы друг с другом за приоритет.

Трудности, порождаемые этим поворотом в аргументации, действительно, пугающие. Несомненно, любая моральная оценка сецессии должна учитывать прагматическую посылку. Возможно, единственный разумный путь здесь – принятие международным сообществом, предположительно через институты международного права, например, Международный Суд, конвенции, создающей сильную презумпцию легитимности территории существующих государств, если претензии этих государств не опровергаются очень сильными свидетельствами о незаконных захватах, совершенных, скажем, не раньше, чем протяжение жизни трёх или четырёх поколений.

Стоит отметить, однако, что некоторые недавние претензии на землю на основании значительно более давних событий были, тем не менее, признаны. Совсем недавно племенам пенобскотов и пассамакводди были возвращены 300 000 акров в штате Мэн, которые были у них отобраны в нарушение договора, подписанного более 150 лет назад100.  Конечно, это было решение спора о собственности внутри государства, и оно не угрожало территориальному суверенитету так, как ему угрожают требования сепаратистов. Однако, поскольку земля была присуждена племенам, а не отдельным лицам, и поскольку американские законы признают определённую степень независимости индейцев, это судебное дело – не просто спор частных лиц о земельной собственности. Оно расположено где-то в пространстве между обычными земельными спорами частных граждан и спорами о границах, относящимися уже к международному праву. Соответственно от него нельзя просто отмахнуться как от не имеющего отношения к данному вопросу – вопросу о том, насколько оправдано установление срока давности по делам о территориальном суверенитете. Этот случай говорит, что если есть ясная документация, может быть моральная обязанность удовлетворения и очень старых претензий и необходимость их удовлетворения иногда признаётся и существующими юридическими системами.

Однако мы должны сделать оговорку, что изменения в собственности индивидов или групп внутри государства имеют, несомненно, значительно менее разрушительные последствия, чем изменения национальных границ. Поэтому даже если решение по делу индейских племён и имеет отношение к данному вопросу, мы не можем прямо из него вывести заключение, что конвенция о сроке давности на заявления о территориальном суверенитете как обоснования сецессии не нужна. Реальные проблемы – это определение этого срока, характер исключений из данного правила и стандарты доказывания как факта превышения срока, так и принадлежности данного случая к оговорённым исключениям.

Даже если мы признаем, что давность (или, точнее, множество взаимоисключающих исторических претензий и необходимость ограничить наиболее разрушительные последствия для большого числа людей) может узаконить ожидания до такой степени, что они перечёркивают старое право на территорию, временной интервал при этом должен быть значителен. Во всяком случае, он должен превышать срок жизни одного поколения. Рассматривать дело иначе – это не видеть того, что зло и несправедливость были причинены конкретным людям, причём людям, живущим сейчас, что их права, а не права не каких-то безликих мёртвых прежде живших поколений, были попраны, и что этим людям ещё возможно возместить ущерб. Таким образом, даже если мы усилим простой аргумент на основании ожиданий, приняв прагматическую посылку, аргумент, получающийся в результате этого, всё равно будет иметь очень ограниченное применение. Например, он не мог бы дать серьёзную аргументацию против сецессии балтийских республик от СССР. Рана здесь слишком свежая, идентичности и агрессоров и жертв – слишком несомненны.

Осознание недостаточности простого аргумента, даже подкреплённого прагматической посылкой, может породить вторую версию аргумента на основании ожиданий. По крайней мере, один правовед, писавший о сецессии как предмете международного права, высказал предположение, что при определённых условиях, а именно, когда может быть доказан факт “встречной юрисдикции”, ожидания, о которых идёт речь, законны, могут перечеркнуть претензии на право сецессии группы, испытавшей историческую несправедливость, и даже могут оправдать сопротивление отделению силой101.  Этот вариант аргумента должен исправить недостаток первого варианта определением адекватного понятия законных ожиданий и он делает это без грубого подчинения права задачам стабильности, как в прагматической посылке. Основная идея в том, что если есть “встречная юрисдикция”, ожидания законны в достаточно строгом смысле слова, поскольку произошло изменение собственности. Те, кто занимают землю и живут на ней, получают на неё право, а те, кому она раньше принадлежала, его утрачивают.

В общем праве “встречное владение” означает, что отдельное лицо или группа могут приобрести право собственности на что-либо, обычно землю, что было собственностью кого-то другого, хотя прежний собственник и не отказывался добровольно от своего права на это посредством продажи, обмена, дара или передачи в наследство. То, что я называю “встречной юрисдикцией” – это просто понятие встречного владения, применённое к территориальному суверенитету. Утверждение о встречном владении имеет силу только при следующих условиях:

1. Владение или использование данного объекта не собственником является открытым, то есть, этот факт может быть легко установлен каждым в округе.

2. Собственник имеет возможность свободно опротестовать владение или использование данной собственности, или каким-либо иным способом заявить свои права на неё, но не делает этого.

3. Владение или использование не собственником осуществляется без перерывов в течение некоторого периода времени, обычно определённого законом.

4. Это владение или использование эксклюзивны, то есть осуществляются лишь одним субъектом. Множество различных претензий на собственность на основании встречного владения взаимно уничтожают друг друга102. 

Если исходить из предположения, что каждое из этих требований имеет аналог в случае встречной юрисдикции, становится ясно, что аргументация встречной юрисдикцией лишь редко применима к реальным случаям сецессий, поскольку второе условие вряд ли когда-нибудь может быть удовлетворено. Протест против незаконного владения или есть или его нет, потому что он слишком труден или полностью подавляется захватчиком (как это ещё недавно было в Литве и других советских республиках, сепаратистские движения в которых основывали свои требования на необходимости восстановления исторической справедливости). Во многих случаях четвёртое условие также не может быть удовлетворено.

Предположим, что мы всё же приняли идею встречного владения и перенесли её из общего права, её места рождения, в государственную сферу. Если условия встречной юрисдикции удовлетворены, тогда сепаратисты потеряют право на отделение, утратив обоснованность своих претензий на территорию или право собственности на землю, которую они намереваются отделить от государства. Иными словами, аргументация встречной юрисдикцией пытается определить условия, при которых ожидания противников отделения обладают достаточной силой, чтобы перечеркнуть право на сецессию, поскольку это право предполагает, что сепаратисты имеют обоснованную претензию на отделяемую территорию. Таким образом, аргумент, исходящий из встречной юрисдикции, в отличие от рассмотренного выше простого аргумента на основании ожиданий, не признаёт сначала право на отделение (как возвращение незаконно захваченной собственности), а затем утверждает, что в условиях встречного владения это право перечёркивается новым и более значимым правом собственности. Скорее из него выводится заключение, что если условия встречной юрисдикции удовлетворены, права на отделение вообще нет, ибо утрачено право собственности, от которого оно зависит. Если нет права собственности, нет и возможности вернуть его, и сецессия не может быть оправдана как восстановление справедливости.

Подведём итог. Трудность, связанная с аргументом на основании встречной юрисдикции, даже если считать его правильным, заключается в том, что сфера его применения очень узка (прежде всего – поскольку второе и, возможно, также четвёртое условия наличествуют лишь в очень редких случаях). О простом аргументе на основании ожиданий можно сказать прямо противоположное. Он применим почти во всех случаях сецессии, когда первоначальная аннексия была незаконной, поскольку отделение почти всегда разрушает ожидания каких-то не повинных в этой аннексии людей. Но он совершенно не способен оправдать сопротивление отделению, поскольку понятие законных ожиданий уж слишком неопределённо и сомнительно. Таким образом, ни одна версия аргумента на основании ожиданий на деле не опровергает оправдание отделения как восстановления справедливости. Вторая версия (на основе встречного владения) чисто теоретически может показать, что, несмотря на незаконную аннексию, сепаратисты в принципе могут утратить право на отделение, если из-за встречного владения они потеряли право на территорию. Но это чисто теоретическая возможность, ибо как раз в тех случаях, когда была совершена незаконная аннексия, наличие условий встречного владения очень маловероятно.

Первый (простой) вариант аргумента не может доказать обоснованность сопротивления сецессии даже в принципе. Надлежащее внимание к ожиданиям ни в чём не повинных людей может побудить тех, кто имеет право на отделение, не использовать его, или отложить его использование, или избрать градуалистский, постепенный подход к отделению, или, наконец, предоставить компенсацию тем, кто пострадает от сецессии. Но это отнюдь не означает, что моральное значение этих ожиданий говорит, что права на отделение вообще нет или что оно может быть перечёркнуто.

II. Самозащита как оправдание
сопротивления сецессии

В истории известны борцы с сецессиями, включая, возможно, и Линкольна, которые как будто апеллировали к праву большой политической единицы, которой угрожает сецессия, бороться за своё самосохранение103.  Если понимать этот аргумент строго и буквально, он просто является образцом софистики. В самом деле, ведь он означает отрицание права сепаратистов изменить границы существующего государства на том основании, что после этого государство уже не будет существовать в прежнем виде. Но ясно, что как раз в этом и заключается вопрос – можно ли изменить политические границы государства так, чтобы оно более не существовало в прежнем виде, но было бы заменено двумя или более меньшими политическими единицами.

Однако есть две другие и более заслуживающие внимания интерпретации аргумента на основе самосохранения. Согласно первой, отделению можно сопротивляться силой, если оно несовместимо с продолжением независимого существования оставшейся части государства. Согласно второй, ему можно сопротивляться и в том случае, если, не подрывая независимость оставшейся части, оно подрывает её экономическую жизнеспособность.

Рассмотрим сначала второй вариант. На наш взгляд, понятие экономической жизнеспособности слишком туманно. Если под ним подразумевается, что те, кто живёт в оставшейся части государства, могут сохранить уровень жизни, каким он был до отделения, тогда эта версия аргумента на основе самосохранения совершенно не убедительна, поскольку права на сохранение экономического status quo нет вообще – ни у индивидов, ни у групп.

К сожалению, очень сомнительный принцип права на status quo часто применяется при “домашней сецессии”, то есть разводах. В США суды часто решают дела о разводах в соответствии с принципом, что развод не должен вести к ухудшению экономического положения супругов, даже если на деле поддержание этого уровня у одного из них означает значительное уменьшение благосостояния другого. Этот принцип как бы устанавливает, что факт брака порождает право на экономический status quo этого брака

Конечно, может быть много случаев, когда справедливое решение дела о разводе может требовать, чтобы один из супругов поддерживал другого даже за счёт ухудшения собственного экономического положения. Например, во многих случаях жена материально поддерживала университетское или иное профессиональное образование мужа, или, по меньшей мере, отказывалась от возможностей расширить свои собственные возможности получения дохода для поддержания его образования и карьеры. При таких обстоятельствах требовать её компенсации даже за счёт значительного ухудшения материального положения мужа по сравнению с его положением во время брака совершенно справедливо. Равным образом, если было заключено брачное соглашение, оговаривающее, что в случае развода доход одного из супругов не должен упасть ниже определённого уровня, передача при разводе ресурсов от другого супруга будет оправдана, даже если его жизненный уровень при этом становится ниже уровня status quo в браке. Но считать, что и при отсутствии какого-либо из двух обозначенных обстоятельств просто сам факт брака создаёт право на экономический status quo, совершенно основательно. И также основательно выдвигать этот принцип в случае политического союза и политического развода.

Однако, “экономическая жизнеспособность” может быть интерпретирована по-разному. При одной интерпретации экономическая жизнеспособность остающейся части государства означает, что её материальное благосостояние не понижается при сецессии ниже некоего адекватного уровня или “приличного минимума”. При другой экономическая жизнеспособность понимается буквально: сецессия недопустима, если экономический ущерб от неё для остающейся части государства будет таким, что сделает невозможным её существование, во всяком случае, как независимого государства. Эта последняя интерпретация фактически сводит аргумент на основе экономической жизнеспособности к версии аргумента на основе самозащиты, о которой говорилось в начале этой главы – сецессии можно сопротивляться силой, если она угрожает существованию остающейся части в качестве независимого суверенного государства.

Первая версия аргумента на основании экономической жизнеспособности основывается на предположении, что есть нечто вроде права на адекватный уровень или “приличный минимум” материального благосостояния. Это, разумеется, очень спорное утверждение о требованиях распределительной справедливости. Кроме того, полная неопределённость понятия “приличного минимума” заставляет усомниться, что на основании чего-то столь туманного можно заявлять о праве, а не просто призывать к состраданию. Тем не менее, даже если мы отбросим все сомнения и решим, что право на “приличный минимум” всё-таки есть, отсюда ещё не следует, что государство имеет право использовать силу против сепаратистов для защиты этого права. Такое заключение нельзя сделать, даже если допустить, что некто или даже все более богатые государства вместе имеют принудительную обязанность обеспечивать этот уровень. Надо ведь ещё показать, что такую обязанность имеют сепаратисты. Но я не вижу, как можно прийти к такому заключению.

При такой интерпретации аргументация против сецессии с позиций самозащиты на самом деле вообще говорит не о самозащите и даже не об экономической жизнеспособности. Она говорит об обязательствах, продиктованных распределительной справедливостью. Эта проблема была уже частично затронута в главе 1, в контексте отделения богатого региона от бедных. Проблема заключается в том, могут ли обязательства, исходящие из распределительной справедливости, сделать сецессию недопустимой или, точнее, может ли обязательство делиться богатством с другими в рамках существующего государства быть решающим аргументом против отделения от этого государства. Этот трудный вопрос рассматривается в одном из следующих подразделов данной главы, где мы исследуем аргумент с позиции несправедливого присвоения (или распределительной справедливости). Сейчас же мы рассматриваем только аргументы против сецессии с позиций самозащиты.

При второй интерпретации экономическая жизнеспособность понимается более спартански и в большем соответствии с понятием самозащиты: сецессии можно препятствовать силой, если она способна до такой степени нанести ущерб экономике остающейся части государства, что это сделает невозможным её дальнейшее существование, во всяком случае как суверенного государства.

Даже если мы согласимся в принципе с такой апелляцией к самозащите, сфера её применения в реальных случаях сецессии крайне ограничена. Поскольку жители оставшейся части государства могут перестроить свою экономику, развивая теперь уже внешнюю торговлю с отделившимися и с другими государствами (даже если это будет означать некоторое снижение жизненного уровня), то очень трудно представить себе реальную ситуацию, когда отделение делает экономику буквально нежизнеспособной.

Но не стоит спешить с признанием того, что эта “спартанская” версия аргумента на основании экономической жизнеспособности верна даже в принципе. Предположим, например, что если Квебек отделится от Канады, оставшаяся часть Канады не будет жизнеспособна (экономически или в военном отношении) как суверенное государство. Предположим далее, что это государство, Канада без Квебека, может разрешить свои проблемы, объединившись с Соединёнными Штатами. При этом, допустим, канадцы не потеряют, став гражданами США, никаких гражданских и политических прав и вообще не потерпят никакой несправедливости. (Надо сказать, что последнее допущение не очень-то соответствует действительности – став гражданами США, канадцы потеряли бы ряд важных полагающихся им по закону социальных прав, например, в области охраны здоровья, которые многими рассматриваются как выражение справедливости.) Но если бы все эти условия действительно имели место, разве мы могли бы сказать, что просто тот факт, что Канада без Квебека становится нежизнеспособной, означает, что Квебек не имеет права на отделение? Конечно, нет. (Мы здесь не говорим, разумеется, о других аргументах против сецессии, которые могут оказаться решающими.)

Сторонники аргумента с позиции самозащиты могут, однако, усилить его, сузив сферу его применения. Они могут согласиться, что сопротивление сецессии силой ради сохранения независимости не оправдано, когда альтернатива независимости – присоединение к относительно справедливому государству. Но оно допустимо, если отделение может повлечь за собой угрозу физического уничтожения населения или богатства оставшейся части или её аннексию неправовым государством. Это как бы зкстремальный вариант аргумента против сецессии с позиций самосохранения.

Однако и этот “экстремальный” аргумент требует некоторых оговорок. Ибо если государства (или их граждане) и имеют право на самозащиту, когда речь идёт об угрозе массовой гибели людей или потери основных прав, то это право ограничено, как ограничено и право индивида на самозащиту.

Право человека защищать себя – это не право делать всё, что нужно для самозащиты. И мораль и общее право накладывают здесь ряд ограничений104.  Одно из них наиболее важно. Никто не может претендовать на право самозащиты, если он сам – агрессор. Например, если вы вломились в чужой дом и напали на хозяина, а он защищает себя, то вы не можете убить его и затем утверждать, что действовали из самозащиты! Равным образом, если государство нарушает права группы в своей юрисдикции, и эта группа стремится к отделению, государство или те, кто его поддерживает, не могут оправдывать подавление такого сепаратистского движения правом на самозащиту, даже если действительно отделение может привести к тому, что оставшееся государство не выживет.

Есть и ещё одно, более спорное, как мы это уже видели в главе 2, ограничение на право самозащиты – запрет на применение в борьбе с агрессором силы против ни в чём не повинной третьей стороны. Предположим, что группа Г, занимающая территорию государства А, стремится к отделению (но не потому, что она подвергается несправедливому обращению). Предположим далее, что граждане и лидеры А приходят к заключению, что если Г отделится, соседнее государство В наверняка нападёт и захватит А. Оправдано ли в этом случае для А применение силы против Г? Несомненно, что есть по меньшей мере сильная презумпция против использования насилия в отношении невинного человека для самозащиты от агрессора. И нет ясных причин считать, что дело обстоит иначе, если мы признаём право государства или группы на самозащиту. Разным образом, есть сильная презумпция и против использования государством силы для предотвращения оправданной сецессии, даже если это нужно для предотвращения смертельной угрозы со стороны агрессора. Вопрос лишь в том, могут ли быть исключительные обстоятельства, опровергающие эту презумпцию.

Разбирая ранее аргумент с позиции самозащиты в пользу сецессии, мы видели, что могут быть некие экстремальные условия, которые опровергают эту презумпцию – мы говорили о гипотетическом случае еврейского государства-убежища в Польше. Однако нужно видеть и значительные различия между отношением к неповинной третьей стороне в случае, о котором мы говорим сейчас, и положением евреев в 1939 г. В последнем случае государство не выполнило важнейшего условия своей власти над территорией – оно не предоставило всем своим гражданам равной защиты от угрозы их жизни. Кроме того, в нашем гипотетическом случае мы предполагали, что евреи, которые захватили землю для самозащиты, не изгоняли её жителей, но включили их в число своих сограждан. При этих важных с моральной точки зрения различиях мы можем сказать, что могут быть некие экстремальные случаи, когда право на самозащиту может оправдать отделение, но то же право в целом не может оправдать сопротивления сецессии силой.

Могут быть, однако, особые случаи самозащиты, которые дают большие возможности обосновать силовое сопротивление сецессии. Предположим, что Г вступило в союз, образовавший государство А, для совместной обороны, или что Г пользовалось усилиями по созданию общей обороны, в которые внесли свою долю и граждане А. Если при этом Г в одностороннем порядке отделяется и перестаёт вносить свой вклад в общую оборону в момент, когда возникла настоящая военная угроза, А, возможно, действительно имеет право силой сопротивляться отделению Г. Аналогом такой ситуации в сфере международных отношений был бы оборонительный союз двух суверенных государств, который вдруг разрывается одним из них, что подвергает другое прямой опасности. В этой ситуации это другое государство, очевидно, имеет право попытаться сохранить союз силой, если это нельзя сделать другими способами.

Отметим, однако, что если мы применяем это рассуждение к сецессии, а не к оборонительному союзу суверенных государств, оно может оправдать использование силы против отделения только в том случае, когда есть реальная вероятность, что за отделением последует нападение на оставшуюся часть государства некоей третьей стороны, которое может иметь самые страшные последствия. Никакая меньшая по масштабам угроза не может оправдать применение силы против ни в чём не повинных людей (конечно, если нет ясного соглашения о союзе, которое было произвольно нарушено).

Кроме того, какую бы силу не имел этот аргумент, он утрачивает её, если отделяющаяся группа готова вступить в оборонительное соглашение с оставшимися или отложить своё отделение, пока не минует реальная угроза вторжения. При этом совершенно ясно, что государство не может выдвигать в качестве оправдания силовому сопротивлению сецессии чисто спекулятивные угрозы или просто тот факт, что при сецессии его способность обороняться уменьшится. Таким образом, право на самозащиту не означает, что нет права на отделение. Даже в том случае, когда основание сецессии – не несправедливость государства, право на самозащиту в лучшем случае оправдывает блокирование отделения при строго ограниченных условиях.

Некоторые из тех, кто, вроде бы, апеллировали к праву на самозащиту, в частности, Линкольн, на самом деле имели в виду нечто иное. Линкольн верил, что право США защищать себя от разделения – это совершенно особый случай, что это право проистекает из высших обязательств перед человечеством, не только перед современным ему, но и перед будущими поколениями. Прав он был или нет, но Линкольн был убеждён, что судьба демократии в мире зависит от успеха американского эксперимента, что если Союз распадётся, политическая свобода и все её плоды “исчезнут с лица земли”105.  И очевидно, именно поэтому, а не из-за каких-то из упомянутых выше очень сомнительных аргументов самозащитой, он и был готов залить свою страну кровью, лишь бы сохранить Союз.

Если мы правильно понимаем его, он руководствовался не аргументом с позиций самозащиты per se, а аргументом с позиций самозащиты для предотвращения моральной катастрофы. И поскольку применение силы против невинной третьей стороны для предотвращения колоссального вреда многим другим невинным людям более оправдано, чем её применение для спасения самого себя, аргумент с позиций моральной катастрофы сильнее, чем любой аргумент потребностью самозащиты.

И вне зависимости от того, действительно ли ситуация, в которой оказался Линкольн, требовала силового сопротивления сецессии для предотвращения моральной катастрофы, такие ситуации могут быть. Предположим, например, что сохранение политического союза мощного демократического государства необходимо для того, чтобы оно могло возглавить оборонительную войну демократий против беспощадного тоталитарного врага, всеми силами стремящегося к порабощению мира (как нацисты). При таких крайних обстоятельствах силовое сопротивление сецессии может быть оправдано, особенно если сепаратисты не могут выдвинуть обвинение, что государство несправедливо с ними обращалось, и хотят отделиться по каким-то менее веским в моральном отношении причинам (например, хотят создать небольшую прямую партиципаторную демократию или какую либо закрытую фундаменталистскую теократию).

Я не могу сказать, что решительно и безоговорочно отвечаю: “Да” на вопрос, оправданно ли силовое сопротивление сецессии при таких особых обстоятельствах. Но я считаю нужным снова подчеркнуть, что аргумент необходимостью самозащиты, даже в его наиболее крайних и убедительных формах (включая вариант моральной катастрофы), если и может оправдать сопротивление отделению, то только при жестко ограниченных обстоятельствах. В подавляющем же большинстве случаев отделение не угрожает буквальному выживанию оставшейся части государства и не может повлечь за собой моральную катастрофу для множества неповинных людей. Таким образом, как и все рассмотренные до данного момента аргументы против отделения, аргументы на основании права на самозащиту не могут доказать, что права на отделение нет вообще.

Следующий аргумент против сецессии пытается исходить из высокой моральной позиции, апеллируя к ценности демократии.

III. Защита правления большинства

Общая идея, которую мы должны здесь рассмотреть, заключается в том, что признание права на отделение подрывает конституционную демократию. Если меньшинство, которому по чему-либо не нравится решение большинства, всегда имеет возможность отделиться, разрушается сам принцип правления большинства. Здесь, опять-таки, надо оценить ряд отдельных аргументов.

Самая простая и наименее убедительная версия просто гласит, что меньшинство должно безоговорочно подчиняться большинству. Поэтому меньшинство не может легитимно отделиться, если большинство против. И, следовательно, попытка отделения без согласия большинства незаконна, и ей можно сопротивляться силой. Самый грубый дефект этого аргумента – в том, что он исходит из крайне примитивного представления, что все члены политического сообщества должны подчиняться любому решению большинства, каким бы оно ни было. Между тем если большинство принимает политику, нарушающую права индивида, подчинение его решениям отнюдь не обязательно, и поэтому нельзя оправдывать просто решением большинства применение силы против тех, кто им сопротивляется, в форме ли сецессии или какой-нибудь иной.

Если признаётся, что обязательность подчинения решениям большинства ограничена содержанием самих этих решений (в частности, тем, насколько они учитывают права человека), выдвигается другая, более правдоподобная версия аргумента против права на отделение. Её можно назвать аргументом на основании ограниченной власти большинства. Он гласит, что государство может сопротивляться отделению, в том числе и силой, если оно соблюдает права человека по отношению ко всем своим гражданам и если воля большинства, отвергающего отделение, выражена честной и обговоренной конституцией процедурой голосования.

Есть два серьёзных возражения против этой версии “демократического аргумента”. Во-первых, он исходит из того, что власть большинства ограничена только правами индивидов. Между тем вопрос как раз и состоит в том, есть ли, наряду с ними, ещё и права групп, и не имеют ли некоторые группы, в частности, права на отделение. И как мы видели во второй главе, есть сильные основания утверждать, что это так. Далее, даже если мы допустим, что есть только права индивидов и что единственная несправедливость – это нарушение индивидуальных прав, мы не можем считать само собой разумеющимся, как мы также уже видели, что единственное законное основание отделения – то, что государство поступало несправедливо. Ибо мы видели, что, по аналогии с разводом, мы не можем исключить возможность одностороннего расторжения союза, будь то политический или личный союз (конечно, при соблюдении всех требований распределительной справедливости, то есть при справедливом решении вопросов собственности), даже если сторона, которая к этому стремится, не испытывала несправедливости. Например, мы видели, что при определённых условиях потребность сохранить культуру может оправдать сецессию и при отсутствии какой-либо несправедливости.

Однако может быть и иная конструкция аргумента на основании сохранения правления большинства. Мы можем назвать её версией обязательства на основе участия. Она заключается в том, что если группа добровольно участвовала в процедурах правления большинства, не оспаривая их легитимности (например, не бойкотируя выборы и не совершая акты гражданского неповиновения) и если результат этих процедур не выходит за пределы, обозначенные правами индивида и другими конституционными ограничениями, группа не может законно отвергать результаты правления большинства, совершая попытку отделения.

Опять-таки, мы можем привести иллюстрацию из американской истории. Некоторые юнионисты считали, что поскольку Юг добровольно участвовал в выборах 1860 г. (во всяком случае, не воздержался от участия в знак протеста), он тем самым обязался принять их результаты (по меньшей мере, поскольку они не нарушали конституционных условий). Центральная идея версии обязательства на основе участия нам уже знакома – добровольное участие в процедуре принятия решения рассматривается как взятие на себя обязательства соблюдать это решение, во всяком случае, если оно не преступает определённые границы, взаимно заранее обговоренные. Поэтому некоторые юнионисты говорили, что со стороны южан было нечестно принимать правила электоральной игры, пока её результаты их устраивали (и ожидая, что и северяне их примут), а когда результат им не понравился, тут же односторонне выходить из игры.

Здесь нужно сделать несколько замечаний. Во-первых, даже если этот аргумент справедлив, сфера его применения очень ограничена. Он имеет значение только в случаях, когда сепаратисты не выходят в знак протеста из процедур правления большинства. Но даже и в этих случаях возникают проблемы. Очень сложно сказать, когда участие в этих процедурах действительно добровольно, а когда – нет. И вне зависимости от того, как решается эта проблема, обязательство меньшинства принять результат мажоритарных процедур уменьшается или даже просто исчезает, если заранее известно, что неучастие или не эффективно, или влечёт за собой для меньшинства громадные издержки (например, санкции со стороны большинства). Кроме того, если теперешнее меньшинство и может считаться связанным результатами (естественно, конституционно ограниченными) мажоритарной процедуры, в которой оно добровольно приняло участие, непонятно, как его поведение или обязательство, которое из него вытекает, может связывать будущие меньшинства.

Ни один из аргументов на основе правления большинства, рассмотренных до сих пор, не даёт убедительного обоснования отрицания права на отделение. И всё же идея, что сецессия угрожает принципу правления большинства, имеет интуитивно ощущаемую нами убедительность, в которой пока что мы не могли разобраться.

IV. Минимализация стратегического торга

Есть ещё один, связанный с предшествующим, но особый аргумент, который лучше схватывает ту истину, которая лежит за утверждениями, что право на сецессию подрывает демократию. В условиях, когда большинство рассматривает сецессию какой-либо группы как чрезмерно высокую плату, угроза этой группы отделиться может фактически играть роль вето. Группа может, используя угрозу отделения, не позволять осуществиться воле большинства, даже когда его решения вполне конституционны. Чтобы предотвратить использование такой стратегии, нужно отказаться признавать право на отделение. И по тем же причинам вполне позволительно силой сопротивляться сецессии.

Хотя в этом аргументе есть рациональное зерно, он как бы выбрасывает ребёнка вместе с мыльной пеной. Поскольку, как мы видели в главе второй, есть очень сильные аргументы в пользу права на отделение, правильнее было бы создать конституционные механизмы, которые сбалансируют и интересы, направленные на отделение, и стремление сохранить правление большинства. Наиболее ясный путь здесь – допустить отделение при определённых обстоятельствах, но одновременно минимизировать возможности стратегического торга угрозой отделения, создав трудно преодолимые (но преодолимые!) конституционные барьеры на пути к сецессии. Например, конституция может признавать право на отделение, но требовать его необходимым условием, чтобы за отделение на референдуме проголосовало значительное большинство (скажем, три четверти) избирателей отделяющегося региона.

Это препятствие аналогично препятствиям к изменению Конституции США, установленным самой Конституцией. Она предусматривает, что предложенная поправка должна получить большинство в две трети в Конгрессе и быть ратифицирована тремя четвертями штатов.

Цель разрешения поправок и одновременно создания этих двух трудно преодолимых препятствий для их принятия – достижение баланса между двумя законными интересами стремлением к гибкости, к тому, чтобы политический строй отвечал потребностям времени, и стремлением к стабильности. Схожим образом, создание трудных, но преодолимых препятствий к сецессии сделает её делом возможным, но не слишком лёгким. Альтернативой может быть нечто вроде платы за выход – если хотите, налог на отделение.

Возможность создания таких конституционных механизмов, которые более подробно рассматриваются в главе 4, где мы будем иметь дело с проблемой конституционного оформления права на отделение, лишают силы аргумент стратегического торга. Этот аргумент говорит только о том, что использование права на отделение должно быть ограничено процедурными препятствиями и (или) значительной платой за выход, но он не говорит, что такого права вообще нет. Наоборот, следующий аргумент, который мы рассмотрим, если он окажется верным, говорит, что в определённых случаях в праве на сецессию можно и даже должно отказывать вообще.

V. Мягкий патернализм106 

Группа может стремиться к отделению не потому, что нарушаются гражданские и политические права её членов, что она терпит дискриминационное перераспределение, или что её территория была несправедливо захвачена, но потому, что её образ жизни не может существовать беспрепятственно в либеральном обществе, которое уважает гражданские и политические права. Например, некоторые общины просто не в состоянии сохранить и передать будущим поколениям свои ценности в условиях свободы информации. Ряд групп в США так прямо и заявляют. Например, некоторые религиозные фундаменталисты говорят, что отсутствие цензуры в школьном обучении и в средствах массовой информации и развлечения подрывают все их усилия внушить детям ценности, которые они считают христианскими.

Приверженцы либеральных ценностей могут дать сознательным индивидам право отказаться от своих собственных прав и всё же одновременно препятствовать отделению с целью создания нелиберального государства, поскольку сепаратисты стремятся лишить этих прав не только себя, но и будущие поколения. Согласно этому аргументу, сопротивление отделению оправдано не ради самих сепаратистов, но ради блага – прав и свобод – будущих поколений, которые не имеют голоса в вопросе об отделении.

Это очень сильный аргумент против сецессии, но только, разумеется, против сецессии с целью создания нелиберального государства, в котором людям не будет позволен свободный выбор между нелиберальным и либеральным образами жизни. Если же из нелиберального общества можно свободно выйти, он уже утрачивает свою силу. Таким образом, аргумент с позиций мягкого патернализма не демонстрирует отсутствие права на отделение вообще, но устанавливает серьёзное ограничение на это право, утверждая, что не может быть права на создание путём отделения нелиберального общества, из которого нет возможности выхода.

Приводя к такому заключению, этот аргумент показывает также ограниченные возможности использования отделения для ослабления либерального парадокса. Либеральный парадокс, как мы видели, заключается в следующем: толерантная природа либерального общества допускает рост нелиберальных сообществ, которые, в конце концов, могут его расшатать, и чтобы воспрепятствовать этому либеральное государство бывает вынуждено прибегать к нелиберальным методам.

Разрешение сецессии группам, чьи ценности угрожают либеральному обществу, но кто хочет не уничтожить его, а лишь отделиться от него, для либералов – способ избегнуть обвинения, что для того, чтобы сохранить либерализм, они должны его предавать. Но мы только что видели, что любая форма либерализма, которая признаёт мягко патерналистское вмешательство, должна ограничить право на отделение теми случаями, когда отделяющееся общество будет либеральным, а если не либеральным, то, во всяком случае, допускающим свободный выход для тех, кто предпочитает либеральные условия. К сожалению, как раз сообщества, чьи ценности в наиболее острой форме поднимают проблему либерального парадокса, скорее всего и не будут, если смогут, позволять свободный выход.

VI. Угроза анархии

В отличие от аргумента с позиций мягкого патернализма следующий аргумент против права на сецессию отрицает это право не в определённых случаях, а в целом. Он утверждает, что если позволить отделение, то конца отделениям не будет. И будет хаос. Если большие группы могут отделяться, то почему не маленькие, а если и маленькие, то почему не отдельные индивиды? Reductio ad absurdum права на отделение – это перспектива анархии. Не только дом каждого – его крепость, но и двор каждого – его государство. Даже если процесс фрагментации и не зайдёт так далеко, всё равно право на отделение породит больше фрагментации, чем это можно вынести. Крик всех противников отделений от Линкольна до Горбачева – “Анархия!”

Но это – чисто софистический аргумент. Он безо всяких для этого оснований исходит из того, что право на отделение обязательно должно быть неограниченным – правом чуть ли не любого отделяться по чуть ли не любым причинам. Но позволить нечто – это ещё не позволить всё. Мы уже видели, что право на сецессию не может быть неограниченным. Даже совокупный вес всех аргументов в пользу этого права, которые мы рассмотрели во второй главе, может поддержать лишь ограниченное право на отделение. Главные ограничения на него – двух родов. Во-первых, моральные – некоторые основания для сецессии морально оправданы, а некоторые нет (и те, которые морально оправданы, применимы лишь к некоторым случаям сецессий). Во-вторых, ограничения, устанавливаемые обусловленными конституционным воплощением морального права на отделение содержательными и процедурными условиями. ( В главе 4 мы относительно детально исследуем различные конституционные условия реализации этого права).

Даже там, где нет конституционного права на отделение, правильное понимание границ морального права не даёт оснований для отождествления сецессии с анархией. Приведём один, но важный пример. Предсказанию анархии придаёт вероятность тенденция признавать нормативный националистический принцип, согласно которому все “народы” или этнические группы имеют право на самоопределение. И действительно, как мы видели в нашей критике аргумента в пользу права на отделение с позиций самоопределения, распространённые попытки действовать на основе этого принципа могут вести к совершенно недопустимым разрушениям, перемещениям людей и громадной потери человеческих жизней. Но мы также видели, что этот принцип и, следовательно, его использование как оправдания отделения, должны быть решительно отвергнуты.

Конечно, защитники аргумента против права на отделение с позиций угрозы анархии могут переформулировать свою позицию, приняв всё это во внимание. Они могут ответить, что, действительно, фрагментацию можно было бы удержать в приемлемых границах, если бы сепаратисты соблюдали соответствующие моральные и конституционные границы права на отделение, но они не будут этого делать – и результат всё равно будет ужасный.

Эта новая версия данного аргумента, может быть, и не такая грубая, как первая, но всё равно не убедительная. Парадоксальным образом, она одновременно и преувеличивает и недооценивает роль морали в человеческих действиях.

Сецессия – отнюдь не новая идея и всякий раз, когда совершалась попытка сецессии, её сторонники пытались её как-то морально обосновать. Кроме того, как мы видели в главе 1, ряд важных документов международного права, включая резолюции ООН, по всей видимости, поддерживают безоговорочный принцип самоопределения, выдвинув моральный лозунг, оправдывающий почти неограниченную сецессию. Однако реально попытки отделения были не так уж часты, особенно если сопоставлять их с числом групп, которые теоретически могут претендовать на политическую независимость. Мы уже говорили, что практически любое крупное государство в Европе – это бывшая империя, и почти в каждом – разные этнические группы. Тем не менее, хотя число потенциальных сепаратистских движений грандиозно и оправдывающие их моральные лозунги – всегда под рукой, на деле серьёзных движений за отделение было не так много107. Кроме того, большая часть из них окончилась неудачей и привела к большим потерям для сепаратистов108. Таким образом, с одной стороны, крики о том, что признание права на отделение – это рецепт анархии, приписывает моральным идеям слишком большую власть в мире реального действия.

С другой стороны, получается так, что сторонники аргумента с позиций угрозы анархии в то же время утверждают, что на практике моральная мотивация людей не может быть настолько сильной, чтобы побудить их соблюдать то, что они сами признали моральными ограничениями права. Но это означает, что моральные идеи практически бессильны. Между тем сторонники “анархистского” возражения никак не объясняют, почему мы должны согласиться с тем, что моральные идеи относительно оправдания сецессии являют собой такую причудливую комбинацию силы и бессилия. С таким же успехом можно сказать, что мы не должны признавать моральный идеал личной свободы, потому что если мы его признаем, люди начнут неистовствовать, совершая разные безумства и жестокости во имя этого идеала.

Более здравый подход – признать, что действительно могут быть злоупотребления этим моральным идеалом, как и любым другим, и приняться за работу по определению рамок и ограничений этого идеала в сфере реального действия и по такому его институциональному воплощению, которое должным образом учитывало бы эти ограничения и рамки. Это – как раз то, что я пытаюсь сделать в отношении права на отделение. Кроме того, в рассматриваемом нами сейчас аргументе против отделения можно увидеть трогательную наивность. Зверь уже давно не в клетке. Реально вопрос не в том, признавать или нет право на отделение, а скорее в том, как “приручить” его, ввести в рамки. Ибо перед значительной частью современного мира стоит не вопрос: “Признавать ли право на отделение?”, а другой вопрос: “Поскольку право на отделение становится важнейшим элементом современного политического дискурса, как нам использовать ясное моральное мышление и разумное институциональное конструирование, чтобы мы могли жить с ним?” По всем этим причинам аргумент, что признание права на отделение приведёт к неприемлемой фрагментации, должен быть отвергнут.

VII. Предотвращение несправедливого присвоения

На этот источник оппозиции праву на отделение мы уже несколько раз намекали. Можно вычленить его две различные версии. Общее у них – стремление оправдать сопротивление отделению на основании того, что сецессия предполагает несправедливое присвоение чужой собственности. Они различаются, однако, по тому, что считается несправедливо присваиваемым. В соответствии с этим первую версию мы можем назвать аргументом с позиции потерянных инвестиций, вторую – аргументом с позиции похищенной территории.

Историческая иллюстрация может прояснить значение аргумента потерянных инвестиций. В течении двух десятилетий, предшествовавших южной сецессии, федеральное правительство потратило несколько миллионов долларов на улучшение водных путей Юга (особенно на Миссиссиппи), строительство и укрепление береговых фортификационных сооружений (некоторые из них были спроектированы Робертом Ли, будущим главнокомандующим сепаратистскими силами) и другие общественные работы. Но когда южные штаты отделились, они не сделали никакой попытки достигнуть политического эквивалента соглашения о разделе имущества при разводе. Они просто напросто захватили все эти федеральные инвестиции (начиная с форта Самтер). И сделав это, они предоставили северянам основание сопротивляться отделению, исходя из соображений распределительной справедливости и, в частности, из морального значения прав собственности.

Самое очевидное ограничение значения аргумента потерянных инвестиций заключается в том, что это основание для сопротивления отделению исчезает, если сепаратисты выплатят оставшейся части государства честную компенсацию за эти инвестиции. Но вопрос о том, что считать честной компенсацией, крайне сложный. Сейчас я эскизно покажу только один имеющий к нему отношение фактор, раскрывающий интересную связь между проблемой компенсации и отделением на основании дискриминационного перераспределения. Природа и значение этого фактора может быть раскрыта на примере опять-таки южной сецессии и на современных примерах.

Южные сепаратисты могли выдвинуть такое оправдание тому, что они не компенсировали федеральное правительство за экспроприацию его инвестиций – они на самом деле лишь взяли то, что им причиталось как частичная компенсация за потери в результате дискриминационного перераспределения. И действительно, Питер Арансон приводит данные, показывающие, что суммы, извлечённые федеральным правительством из южных штатов (в основном в результате перераспределительных эффектов тарифа), значительно превосходили стоимость федеральных инвестиций на Юге109.  Равным образом, если баски когда-нибудь отделятся от Испании и при этом экспроприируют без компенсации государственную собственность, они смогут попытаться оправдать свои действия, указав на то, что доход, извлекаемый испанским государством из Страны Басков, примерно в три раза превышает размеры государственных инвестиций в этот регион.

Я не утверждаю, что эти очень приблизительные подсчёты верны (и что они обязательно свидетельствуют о дискриминационном перераспределении). Не утверждаю я и то, что жертвы дискриминационного перераспределения, чтобы возместить свои несправедливые потери, имеют право конфисковать государственную собственность, когда им заблагорассудится, не пытаясь даже достичь честного соглашения о разделе имущества. Я только хочу подчеркнуть два пункта. Во-первых, версия потерянных инвестиций – вообще не аргумент против права на отделение как такового. Это аргумент в пользу сопротивления отделению только тогда и поскольку сепаратисты отказываются сотрудничать в выработке справедливого соглашения о разделе собственности, которое включало бы удовлетворительную компенсацию за потерю государственных и (или) частных инвестиций в отделяющемся регионе. Во-вторых, любая компенсация, которую должны предоставить сепаратисты за чужие инвестиции, должна быть уравновешена честной оценкой эффектов дискриминационного перераспределения.

Вполне возможен и противоположный случай: отделяющаяся группа, если её территория была незаконно захвачена, может потребовать компенсации за ущерб, причинённый её экономическому развитию. Так литовцы отвечали Горбачёву, требовавшему компенсации за советские инвестиции: подождите нашего счёта за пятьдесят лет советского управления экономикой.

Есть ещё одна трудность, которую мы здесь, конечно, можем только обозначить – это вопрос, в какой мере при оценке инвестиций, которые подлежат компенсации, следует учитывать вклад в них производительных сил самих сепаратистов. Здесь есть прямая параллель с обычным аргументом государств, запрещающих эмиграцию. СССР и его сателлиты десятилетиями защищали свой отказ разрешить эмиграцию, говоря, что эмигранты увозят с собой “человеческий капитал”, который инвестировало в них государство, предоставив им образование.

Я не буду пытаться сейчас дать окончательное решение этой проблемы. Но надо подчеркнуть, что в подобных режимах обычно от самих граждан практически не зависит, какие именно инвестиции в них делаются государством, и у них есть только самые ограниченные возможности делать собственные инвестиции. Эти соображения в значительной мере лишают силы аргумент, что государственные инвестиции в производительные силы народа – моральное препятствие для эмиграции или сецессиии.

Вне зависимости от того, как решается вопрос о “человеческом капитале”, соображения распределительной справедливости накладывают серьёзные ограничения на право отделения. Однако возможность справедливой компенсации оставшейся части государства (или частным лицам, которые потеряют собственность в результате сецессии) означает, что эти соображения являются не более непреодолимым препятствием для отделения, чем честное соглашение о разделе собственности – препятствием для развода.

Итак, аргумент потерянных инвестиций не даёт никакого решительного оправдания сопротивлению сецесии. В лучшем случае он может доказать, что государство имеет право сопротивляться отделению, если это – единственный способ сохранить инвестиции, и на эти инвестиции у него бесспорное право собственности. Но если оно может получить за них адекватную компенсацию, не препятствуя сецессии, тогда ceteris paribus никакого оправдания сопротивлению у него нет.

Последний пункт особенно важен. Он демонстрирует принципиальное различие между аргументом на основе потерянных инвестиций и аргументом на основе похищенной территории. Обсуждая первый аргумент, мы исходили из того, что единственная проблема – это государственные инвестиции в территорию. Сама претензия сепаратистов на территорию при этом не обсуждается. Аргумент похищенной территории, наоборот, оправдывает сопротивление отделению тем, что сецессия означает несправедливое присвоение чужой территории, территории государства. Отметим, что если бы такое обвинение было доказано, предложение компенсации со стороны сепаратистов не имело бы принципиального значения. Ибо если нарушено фундаментальное право собственности, компенсации не достаточно. Если вы забираете у меня мой дом, вы не можете отделаться, выписав чек на его рыночную стоимость. Право собственности – это право на постоянное владение, а не просто право на получение компенсации110.  Поэтому если сецессия – это действительно захват чужой территории, тогда компенсация за ущерб может снять оправдание сопротивлению сецессии только в случае, когда есть какие-то особые причины сделать исключение из обычного различения фундаментального права собственности и права на компенсацию. Мы уже видели, обсуждая аргумент в пользу отделения на основе самозащиты, что в некоторых гипотетических случаях основания для отделения могут быть настолько вескими, что они просто ликвидируют существующее право собственности на территорию и создают новое право. Но это – совершенно исключительные случаи. В менее экстремальных случаях, если противники отделения могут показать, что отделение нарушает право собственности на территорию, они получат достаточные моральные основания для сопротивления, даже если сепаратисты предлагают компенсацию. Общий принцип здесь не так трудно сформулировать, хотя и трудно применить в конкретных ситуациях – компенсация за несправедливый захват территории допустима только в тех случаях, когда моральные основания сецессии настолько весомы, что могут перевесить право собственности государства на отделяемую территорию. (Разумеется, государство может добровольно согласиться на компенсацию, даже тогда когда оно морально не обязано это делать).

В некоторых реальных случаях сецессии, однако, дела обстоят не так сложно, и применение менее спорных принципов даёт совершенно однозначное решение. Например, как мы уже отмечали, утверждение СССР, что он имеет право насильственно удерживать Литву, пока она не выплатит компенсации за советские инвестиции на её территории, было просто смешно (даже вне зависимости от того, что потери Литвы в результате аннексии по меньшей мере частично покрывают эти инвестиции). Советские претензии были смешны просто потому, что Литва была присоединена силой. Поскольку у СССР не было действительного права на территорию, все его инвестиции – это его проблемы. Обстоятельства, при которых сделаны эти инвестиции, лишили СССР права собственности на них. (Если Вы силой захватите мой дом и затем будете вносить в него улучшения, то когда я, наконец, смогу Вас изгнать, я не буду обязан компенсировать Вам Ваши инвестиции).

Реальная проблема при оценке версии похищенной собственности рассматриваемого нами здесь аргумента лежит в иной плоскости. Как вообще мы должны относиться к заявлениям, что определённый кусок земли – территория государства? Когда государство имеет законное притязание на эту землю и, если оно их действительно имеет, в чём их природа? Мы не можем решить, даёт ли аргумент похищенной собственности основания для сопротивления отделению, пока мы не ответили на эти два вопроса.

Чтобы на них ответить, мы обязаны вплотную заняться крайне сложной проблемой, которая уже несколько раз всплывала в ходе нашего исследования – территориальной проблемой. Мы впервые столкнулись с ней, когда увидели, что любая попытка оправдать отделение должна включать обоснованную претензию на территорию: необходимо не только оправдание разрыву обязательств сепаратистов по отношению к государству, тому, что эти лица более не подчиняются государству, но и оправдание тому, что они присваивают часть территории, которую государство считает своей. Далее, мы видели, что могут быть несколько различных оснований, по которым сепаратисты могут претендовать на данную территорию.

В предыдущем изложении термины “собственность государства” и “территория государства” часто использовались безразлично – в тех контекстах, в которых они употреблялись, это различие не имело значения. Но на самом деле различие между ними есть и оно становится очень важным, когда мы глубже входим в проблему территориальности. Во всяком случае, в современных условиях отношение государства к его территории – это не то же самое, что отношения человека к земле, находящейся в его собственности. В ранние периоды истории, действительно, считалось, что правитель или его семья владеют территорией государства, это – их частная собственность. Но современные государства рассматриваются иначе. Наиболее очевидно это в государствах с частной собственностью на землю; здесь собственники – частные лица, а не государство. Но даже там, где частной собственности на землю нет, считается, по крайней мере, официально, что государство управляет и распоряжается землёй и её ресурсами и защищает её границы для народа, то есть для совокупности граждан. Отношения государства и народа – это отношения доверенного лица и доверителя, который уполномочивает доверенное лицо совершать определённые действия в его интересах и от его имени.

Далее, поскольку государство действует также и во имя будущих поколений, сохраняя для них законную территорию, оно может рассматриваться и как попечитель, опекун. Поскольку отношения доверителя и доверенного лица и отношения опекуна и опекаемого обычно рассматриваются как различные, очевидно, правильно будет сказать, что в отношениях государства к территории присутствуют оба этих типа отношений. “Территориальный суверенитет”, следовательно, означает не право собственности, непосредственно приписанное государству, а сложные отношения между государством (доверенным лицом), территорией и народом (доверителем), причём государство, действуя от имени народа, охраняет территорию не только для теперешнего, но и для будущих поколений. Территориальный суверенитет лучше понять как право юрисдикции над территорией, предоставленное государству, а не как особого рода право собственности.

Даже в таких странах, как Франция, Британия или США, где много земель – в частной собственности, есть так называемые публичные или государственные земли. Однако и эти земли, строго говоря, нельзя рассматривать как собственность государства. Государство лишь осуществляет опеку или доверительное управление над ними в интересах народа и его будущих поколений. Но опекун или доверенное лицо, которому предоставлено право осуществлять контроль над землёй – не собственник.

Таким образом, когда государство сопротивляется сецессии на том основании, что это – незаконный захват части его территории, это надо понимать так, что оно выдвигает обвинение, что если отделение произойдёт, будут нарушены существующие права частной собственности различных его граждан, а поскольку в отделяемые земли входят и публичные земли, отделение лишит народ, понимаемый как межгенерационная община, того, что по праву принадлежит ему и что государство обязалось защищать.

Различие между правом собственности в собственном смысле слова и территориальным суверенитетом позволяет нам понять возможную ситуацию, которая в противном случае представлялась бы просто противоречием в терминах. В стране, где все земли и все природные ресурсы – в частной собственности, и вообще нет публичной земли, попечение над которой осуществлялось бы непосредственно государством, всё же можно говорить о государственной территории в смысле территориального суверенитета. В этом случае государственная территория – это уже совсем не государственная собственность. Скорее, это значит, что государство уполномочено осуществлять определённые ограниченные формы контроля над частной собственностью граждан и контролировать границы для выполнения своих защитных функций, являющихся основой его власти.

Рассмотрение этого крайнего случая тотальной частной собственности помогает нам изолировать собственно территориальный суверенитет, избежав тенденции смешивать его с публичными землями или государственной собственностью. Территориальный суверенитет, как я его понимаю, это просто полномочие контролировать границы (регулировать въезд и выезд и защищать их от вторжения) и в этих границах – действие законов, защищающих права собственности и другие права граждан, включая и права будущих поколений.

Поскольку территориальный суверенитет, по крайней мере, в современных государствах, это форма деятельности, включающая в себя элемент попечительства, он не может означать неограниченную власть произвольно изменять границы государства – так же, как я не могу просто так продать кусок вашей земли, управление и сохранение которой для Вас и Ваших наследников Вы мне поручили.

Государство в качестве доверенного лица и попечителя может иметь власть отчудить часть территории, но если оно это делает, основания для этого должны соответствовать идее его попечительства над этой землёй в интересах народа, понимаемого как межгенерационная общность. Презумпция здесь – сохранение всей законной территории в нетронутом виде. И эта презумпция может быть аннулирована только очень вескими основаниями, тесно связанными с благосостоянием народа в целом, и не только теперешнего поколения.

Если государство само – не собственник территории, но доверенное лицо народа и попечитель, тогда вся его власть над территорией и моральные основания его действий полностью зависят от права на эту территорию народа. Этот простой факт имеет громадные и, кто-нибудь скажет – зловещие следствия для моральной оценки отделения. Печальная правда заключается в том, что даже самый беглый “расследование прав” покажет, что по меньшей мере значительная часть земель, на которые сейчас распространяются суверенитеты различных государств, были приобретены несправедливо и незаконно – завоеванием, геноцидом, обманом.

Маркс как-то сказал, что когда капитал пришел в этот мир, грязь и кровь сочились у него из каждой поры. То же самое можно сказать и о рождении большинства государств. Оценка этого факта может привести нас к выводу, что оправдание отделения проще, чем может показаться на первый взгляд. Чем более шатки основания претензий государства на территориальный суверенитет, тем проще обоснование его расчленения. Но хотя в этом положении много правды, не всё так просто. Сделать такой вывод из того, что действительно несомненных прав территориального суверенитета так мало, нельзя по двум причинам. Во-первых, то, что государство не обладает таким несомненным правом, ещё не говорит, что им обладают сепаратисты. Во-вторых, именно из-за сомнительного характера большинства подобных прав возникают серьёзные практические и моральные соображения в пользу принятия конвенции, которая придаёт существенный вес теперешним границам, своего рода морального статута о сроке давности, о котором мы уже говорили.

После всего вышеизложенного мы можем теперь дать предварительный ответ на вопрос, при каких условиях оправданы претензии сепаратистов на территорию, которую они стремятся отделить от государства. Поскольку обычно они при этом стремятся также создать собственное государство, вопрос можно сформулировать и иначе. Когда могут считаться обоснованными претензии сепаратистов на суверенитет на территорией, права на суверенитет над которой предъявляет и государство, от которого они отделяются? Эта формулировка делает ясным, что территориальный аспект обоснованного отделения включает не один, а два компонента – надо установить, во-первых, что государство не имеет суверенитета над территорией, во-вторых, что сепаратисты его имеют или должны иметь.

Поскольку происхождение большинства государств – тёмное и сомнительное, первый шаг сделать значительно проще, чем второй. Сепаратисты могут сделать это двумя разными путями. Они могут показать, апеллируя к историческим фактам, что государство не справедливо приобрело данную территорию (самый простой пример – балтийские республики). Или же они могут показать, что хотя государство и не захватило незаконно данную землю, оно всё равно не имеет права на неё.

Рассмотрим каждую альтернативу. Если история говорит, что земля не просто была несправедливо захвачена, но несправедливо захвачена именно у сепаратистов, тогда, как мы это уже видели в главе второй, сепаратисты действительно установили, что претензии государства на неё незаконны, а претензии сепаратистов – законны. Другими словами, в этом случае, сделав первый шаг, мы автоматически делаем и второй. (Главная трудность здесь – в проблеме срока давности. Имеют ли все обвинения в совершенной исторической несправедливости, неважно, как давно она была совершена, одинаковое моральное значение, или должен быть принят некий, отчасти, естественно, произвольно установленный, срок давности, ограничивающий список возможных жалоб только “недавними” преступлениями, и если – да, то как недавними?)

Представим себе, однако, другой вариант – что государство не захватывало территорию у сепаратистов. Его претензии на территорию не легитимны по каким-то другим причинам. Возможно, истоки его de facto суверенитета над этой землёй теряются в историческом тумане. Или оно приобрело её незаконным способом, но не от сепаратистов, а от кого-то другого. В этом случаем можно утверждать, что претензии государства на территориальный суверенитет над отделяемой территорией необоснованны, но то же можно сказать и о претензиях сепаратистов. Во всяком случае, исторического обоснования у них нет.

Это, очевидно, правильно описывает ситуацию в Квебеке. Есть значительно больше оснований утверждать, что Британская Канада, силой аннексировавшая Квебек в чисто завоевательной империалистической войне, не имеет права на Квебек, чем утверждать, что такое право есть у франкоязычных квебекцев. Прежде всего, французы по меньшей мере часть этой земли захватили у разных индейских племён; некоторые из них уже вымерли, но некоторые легко идентифицируются. Кроме того, часть территории теперешнего Квебека была передана ему англичанами после присоединения.

Легко найти и другие примеры ситуаций, когда ни потенциальные юнионисты, ни потенциальные сепаратисты не имеют достаточно убедительных исторических обоснований своих претензий на территорию. Например, в некоторых частях Южной Африки бантуязычные народы (в частности, зулусы) прибыли в скудно заселённые земли приблизительно в то же время, что и европейцы (буры, переселившиеся с юга). И те, и другие были милитаристскими, стремящимися захватить как можно больше земли скотоводческими обществами. И те, и другие изгоняли, подчиняли и убивали на своём пути местные народы. Таким образом, ситуация в Южной Африке не совсем типична и не похожа на обычную ситуацию, когда европейская колониальная держава подчиняет большое и уже давно живущее на данной земле население111.  Следовательно, можно заключить, что история не обосновывает ни одну из претензий на территориальный суверенитет над, по меньшей мере, частью Южной Африки. И поэтому вопрос о допустимости или недопустимости отделения здесь не может быть решен на основании исторического права на территорию. Эту моральную проблему должны решать другие факторы. Тем не менее, если мы демонстрируем, что обоснованных претензий нет ни у кого, мы устраняем важное препятствие к оправданию сецессии – мы показываем, что сопротивление отделению на основе того, что оно означает незаконный захват законной территории государства, не обоснованно.

Мы уже сталкивались с рядом возможных обоснований сецессии не на основе исторических прав (то есть, не на основе исправляющей справедливости). Отделяющаяся группа может стремиться защитить себя от геноцида или дискриминационного перераспределения или стремиться сохранить свою особую культуру или, например, воплотить свой особый идеал партиципаторной демократии. Если при этом ни государство, ни сепаратисты, ни какая-то третья сторона не имеют обоснованных прав на отделяемую территорию, можно считать, что предварительное рассмотрение дела о сецессии прошло для сепаратистов успешно. Разумеется, полное оправдание сецессии или определённого пути к сецессии потребует, чтобы были соблюдены и другие условия. (Например, должны быть сделаны соответствующие компенсации за инвестиции и предприняты разумные усилия, чтобы минимизировать неблагоприятные последствия отделения для третьих сторон. И если сепаратисты намерены создать общество, которое отрицает основные права человека, необходимо ещё одно условие, ограничивающее их территориальный суверенитет – а именно, граждане нового не либерального государства должны иметь право выйти из него по желанию.)

Есть ещё один путь доказательства того, что государство не имеет законного права на территорию. Сепаратисты могут попытаться показать, что хотя в прошлом не было никакого незаконного захвата и до последнего времени государство имело законное право на отделяемую территорию, оно теперь его утратило. Это может произойти двумя путями. Во-первых, государство могло постоянно совершать в отношении жителей отделяемой территории разного рода несправедливости – серьёзное дискриминационное перераспределение или нарушение гражданских и политических прав или равенства возможностей. Если отделение – единственный способ исправить эти несправедливые условия, тогда беззаконное поведение государства, и соответственно, то, что доверители не смогли прекратить такое поведение своего “доверенного лица”, лишает их права на территориальный суверенитет, по меньшей мере, по отношению к той территории, где живут жертвы беззакония.

Это заключение предполагает, что сепаратисты – главные или единственные жертвы совершенных государством беззаконий. Но если государство нарушает права граждан и в других регионах, дело становится несколько туманнее. При таких обстоятельствах ясно, что граждане в целом имеют право на революцию, свержение власти. Но другое дело – имеет ли определённый регион, по успешному завершению революции, право создать независимое государство. Право на это спорно, поскольку участие граждан других регионов в свержении правительства показывает, что оно действовало без полномочий народа, то есть вне условий своего попечительства. Соответственно, беззаконные действия правительства в этих условиях не могут лишить прав тех, кто доверил ему попечение, то есть народа, они могут лишить территориального суверенитета только правительство. Таким образом, если при таких обстоятельствах речь идёт не об оправдании революции, а об оправдании именно сецессии, сепаратисты должны как-то доказать, что и народ утратил право на отделяемую территорию. Само по себе беззаконие, совершаемое государством, не может ещё перечеркнуть территориальные притязания, что необходимо для оправдания отделения. Однако, селективная, дискриминирующая несправедливость по отношению к жителям одного региона, тем более, когда жители других не делают серьёзных попыток промешать государству (своему “доверенному лицу”) совершать её, может перечеркнуть претензии на территориальный суверенитет, таким образом, расчистив первое препятствие на пути к оправданию сецессии.

Другой путь, каким государство может утратить территориальный суверенитет, мы уже видели, когда обсуждали аргумент в пользу сецессии, исходя из потребностей самозащиты. Сила этого аргумента – в том, что это – своего рода политический аналог идеи необходимости как оправдании нарушения прав собственности в общем праве. В экстремальных обстоятельствах святость прав собственности может уступать необходимости.

Думать иначе – это делать из прав собственности фетиш и забывать, что их ценность и конечное моральное оправдание основываются на том, что значит их соблюдение для человеческих свободы и благосостояния112.  Но конечно, в большинстве случаев сецессий ставки не так велики. Поэтому аргумент в пользу сецессии на основании самозащиты имеет очень ограниченное применение.

Могут ли другие соображения, кроме соображений, диктуемых выживанием в буквальном смысле слова, например, потребность сохранить особую культуру, также уничтожить существующее право и создать новое – значительно более спорно. Мы уже видели при обсуждении аргумента с позиций сохранения культуры, что возможны и другие, менее радикальные, чем сецессия, меры, создающие значительную защиту культурам меньшинств. Таким образом, если потребность в сохранении культуры и может дать обоснование отделению в ситуации, когда ни у кого нет бесспорного права на территорию (как в Квебеке или в ряде частей Южной Африки), создав такое право для сепаратистов, в других ситуациях это очень сомнительно.

Принимая во внимание крайнюю сложность проблемы территориальности, имеет смысл вкратце подытожить наш анализ этой проблемы. Территориальный суверенитет – это функция попечительства/доверительного управления, осуществляемого государством от имени и по поручению народа, рассматриваемого как межгенерационная общность. Она состоит в контроле над границами и отправлении правосудия в пределах этих границ и не является в строгом смысле слова собственностью государства на землю.

Обоснование сецессии должно включать два территориальных компонента: доказательство того, что государство или никогда не имело, или имело, но утратило территориальный суверенитет над отделяемой землёй, и доказательство того, что этот суверенитет или имеет или должна иметь отделяющаяся группа. Самый сильный и простой аргумент в пользу отделения, аргумент на основании восстановления справедливости, сразу же устанавливает оба этих условия – апеллируя к истории, он показывает, что у государства нет территориального суверенитета над отделяемым регионом, поскольку оно незаконно захватило его у отделяющейся группы, которая, таким образом, имеет на него право.

Если аргумент на основе восстановления справедливости невозможен, установление территориального компонента обоснования сецессии становится делом значительно более сложным и трудным. Недостаточно показать, что у государства нет территориального суверенитета над данной областью, надо ещё доказать, что этот суверенитет принадлежит по праву именно отделяющейся группе (а не кому-либо ещё). Это можно сделать двумя путями. Во-первых, можно показать, что территориальный суверенитет был утрачен, поскольку народ, от имени которого действовало государство, не протестовал против государственной политики дискриминации в отношении отделяющейся группы. Если отделение при этом – единственный ясный путь избавиться от беззакония, тогда действительно возникает право сепаратистов на территорию. Во-вторых, можно утверждать, что, хотя государство и не совершало никаких прямых несправедливостей в отношении отделяющейся группы, его право контролировать территорию перечёркнуто необходимостью выживания этой группы, которой угрожает некая третья сторона, а государство не может защитить её. В некоторых случаях ни государство, ни отделяющиеся, вообще никто не имеют ясного права на территориальный суверенитет над отделяющейся областью. В этих случаях вопрос об обоснованности сецессии должен решаться на основании не территориальности, а иных соображений.

VIII. Распределительная справедливость

Последний аргумент против права на отделение, который нам следует рассмотреть, поднимает очень сложные и нерешённые проблемы, лежащие в основе теории распределительной справедливости. Он заставляет нас столкнуться с рядом болезненных вопросов, которые постоянно обходят стороной даже самые глубокие и серьёзные работы о правосудии. Самый фундаментальный из них – по отношению к кому существует обязанность справедливости113. 

Ситуация, которая вынуждает нас как-то ответить на этот вопрос, была вкратце упомянута в главе 1. Это ситуация, когда богатые хотят отделиться от бедных. В истории новейшего сепаратизма было по крайней мере два эпизода, подпадающих под это определение: сецессии Катанги от Конго и Биафры от Нигерии. Словенский сепаратизм в Югославии и сепаратистская агитация Ломбардской партии в Северной Италии также могут служить примерами. Во всех этих случаях отделяющаяся группа обладает большими природными ресурсами или более развитой и здоровой экономикой (или и тем и другим вместе).

Аргумент против отделения, который мы сейчас рассматриваем, утверждает, что при таких обстоятельствах сецессия недопустима, поскольку несправедлива. Пытаясь отделиться, богатые просто хотят уклониться от своих обязательств помогать бедным. И если мы принимаем такую характеристику ситуации, то отсюда уже очень недалеко до оправдания сопротивлению отделению силой, поскольку существует, по меньшей мере, сильная презумпция в пользу применения, если это необходимо, силы для предотвращения несправедливости, в данном случае – лишения бедных права на часть богатства богатых.

Заметим, что в принципе ничто не мешает успешным сепаратистам продолжать субсидировать бедняков в оставшейся части государства. Конечно, в большинстве реальных случаев основная мотивация отделяющихся богатых – желание положить конец необходимости делиться своим богатством. Но совершенно не обязательно, что мотивы богатых обязательно должны быть такими неблагородными. Некоторые сторонники северо-итальянской сецессии куда больше озабочены не потоком ресурсов, текущих с Севера в другие части страны, а неэффективностью, как они считают, итальянского правительства, особенно бюрократии, и тем, что вклад Севера в общенациональные доходы транжирится в результате плохой администрации и коррупции. Таким образом, сепаратисты могут стремиться к политической независимости, чтобы просто освободиться от плохого правления и получить больший контроль над своим вкладом в благосостояние других, а не для того, чтобы избавиться от необходимости делать этот вклад вообще.

Тем не менее, в соответствии с тем, что принято думать о позитивных моральных обязанностях (в данном случае, обязанности помогать бедным), успешное отделение полностью преобразует моральную сцену. Ведь, как обычно утверждается, позитивные обязанности по отношению к согражданам значительно сильнее, чем обязанности по отношению к “чужим”, гражданам другого государства. Самая радикальная версия этой точки зрения вообще утверждает, что единственные позитивные обязанности мы имеем по отношению к согражданам. Помогать нуждающимся по ту сторону границы нас может побудить стремление к благотворительности, но никак не требование справедливости.

Но обязанности благотворительности (если их вообще можно назвать обязанностями) радикально отличаются от обязанностей справедливости. Первые в двух отношениях неопределённы. Богатые могут сами определять, сколько, в какой форме и каким бедным они будут помогать. Кроме того, в отличие от обязанностей справедливости, нельзя заставить выполнять обязанности благотворительности.

Если эти широко распространённые представления о взаимоотношениях между государственными границами и позитивными обязанностями верны, то простым актом отделения богатые могут преобразовать обязанности справедливости по отношению к согражданам в обязанности благотворительности по отношению к “чужим”. В результате у богатых больше не будет чётких, и тем более обеспечиваемых применением силы обязанностей по отношению к этим людям, как у них нет таких обязанностей вообще по отношению к “чужим”.

Менее жесткая точка зрения на отношения между гражданством и распределительной справедливостью приведёт к схожим результатам. Согласно этой точки зрения, богатые обязаны в порядке справедливости, а не благотворительности, помогать бедным, которые не являются их согражданами, но эти обязанности менее существенны, чем обязанности по отношению к согражданам. И при этой, более умеренной точке зрения, всё равно сецессия производит значительное изменение моральной сцены. Если, допустим, богатые до сецессии были обязаны платить 10% дохода бедным согражданам и 5% – бедным за границей, после сецессии у них останется лишь обязательство платить 5% заграничным беднякам, в число которых теперь входят и их бывшие сограждане. Разумеется, эти цифры совершенно произвольны, но они иллюстрируют то, что и согласно умеренной точке зрения обязанности богатых после сецессии если не исчезают вообще, то снижаются.

Зададим вопрос, можно ли сопротивляться отделению богатых, которое совершается, чтобы снизить их обязанности по отношению к согражданам? Является ли такая сецессия богатых несправедливой? И если, например, Север Италии решит отделиться, будет ли оправданным для Юга требовать, чтобы Север или отказался от своей попытки, или отделился только на условии, что он будет поддерживать Юг в тех же размерах, что и раньше?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны копнуть немного глубже. Спросим себя, почему вообще считается, что обязанности дистрибутивной справедливости по отношению к согражданам больше и сильнее, чем по отношению к чужим. И этот вопрос прямо приводит нас к центральной проблеме теории распределительной справедливости, к водоразделу между двумя типами теорий – теориями справедливости как взаимности и теориями справедливости, центрированной на субъекте.

В соответствии с теориями справедливости как взаимности, обязанности справедливости существуют только среди тех, кто вносит свой вклад в создание кооперативного излишка. Кооперативный излишек – это та часть общественного богатства, которая превышает сумму богатства, которое было бы произведено, если бы каждый член общества производил самостоятельно, без кооперации с другими. Таким образом, главная идея теорий справедливости как взаимности заключается в том, что справедливость – это дело только взаимной выгоды в очень строгом и определённом смысле слова. Мы не имеем обязанностей по отношению к тем, чей уровень способностей или ресурсов не позволяет им внести позитивный вклад в наше благосостояние посредством кооперации.

Если мы примем это тезис, мы получаем ответ, хотя и очень своеобразный, на проблему справедливости или несправедливости отделения богатых. По этой теории распределительная справедливость – это отношение между индивидами, которые вносят свой вклад в кооперативную схему, и любые утверждения об обязанностях группы по отношению к кому бы то ни было имеют смысл, только если кооперация продолжается. Понимание справедливости как взаимности не может в принципе дать ответ на вопрос, требует ли справедливость продолжения кооперации или допускает выход из неё, как в случае сецессии. При таком понимании вопрос о справедливости отделения для создания новой кооперативной схемы просто неверно ставится – он вне сферы действия справедливости.

Конечно, справедливость, понимаемая как взаимность, может признавать некоторые переходные обязанности по отношению к тем, кто были сотрудниками в кооперативной схеме, в течение процесса их исключения из этой схемы. Но она не может поддерживать точку зрения, что справедливость требует от группы продолжения кооперации с другой группой, когда это уже не приносит ей никакой выгоды. Поэтому если мы придерживаемся этой теории распределительной справедливости, мы можем сказать, что богатые имеют полное право отделиться, чтобы избежать обязанностей распределительной справедливости, если, конечно, они выполняют переходные обязанности, которые у них могут быть по отношению к тем, от кого они отделяются.

Отметим радикализм этого подхода. Такая концепция сферы справедливости не может даже согласиться с обычной точкой зрения, что мы имеем особенно сильные обязанности по отношению ко всем нашим согражданам. Ведь не все наши сограждане даже потенциально вносят свой вклад в кооперативную схему. Некоторые не могут внести такого вклада. Поэтому нельзя даже сказать, что мы имеем обязанности по отношению ко всем нашим согражданам, не говоря уже о “чужих”.

Наоборот, субъектоцентричные теории утверждают, что права распределительной справедливости не основываются исключительно на способности индивида помогать другим в кооперации. Скорее они основываются на других имеющих моральное значение чертах индивида – например, на его способности к моральному действию, способности иметь собственную концепцию ценностей, или, согласно некоторым версиям этой теории, просто на способности к удовольствию и боли. В теориях справедливости как взаимности, напротив, потребности и способности индивида как таковые (вне зависимости от их роли в кооперации) вообще не имеют никакого значения. Различие в этих типах теорий имеет и большие практические следствия. В соответствии с теорией о справедливости как взаимности, например, калека не имеет права на распределительную справедливость, а по субъектоцентричным теориям – имеет.

Ясно, что теории этих двух типов на вопрос, справедливо ли, если богатые отделяются от бедных и затем отказываются им помогать, ибо они теперь уже не их сограждане, дают прямо противоположные ответы. Для теорий справедливости как взаимности ответ, безусловно, положительный (если соблюдаются переходные обязанности). Для субъектоцентричных теорий дело обстоит значительно сложнее. С этой точки зрения, наличие обязанностей у одной группы в отношении другой не зависит исключительно от того, находятся ли они друг с другом в отношениях взаимовыгодной кооперации. Разные версии этого типа теорий могут выдвигать разные черты личностей в качестве оснований для обязанностей и могут по-разному оценивать силу обязанностей, существующих между разными группами. Но, во всяком случае, для любой субъектоцентричной теории сам факт отделения ещё не может означать прекращения обязанностей дистрибутивной справедливости.

Каким путём следует решать, какая теория верна, или, скажем скромнее, правдоподобна, – вопрос очень сложный, который я пытался анализировать в другой работе114.  Здесь я могу только отметить, что суровые следствия понимания справедливости как взаимности, в частности, заключение, что мы, богатые, вообще ничего не должны тем, от кого ничего не можем получить – неспособным к работе в нашем обществе и беднякам в других странах – делают его неприемлемым с точки зрения большинства этических традиций, как религиозных, так и нерелигиозных, поскольку все они признают обязанность оказывать помощь другим, не связанную с нашей выгодой. Соответственно, на суде мирового общественного мнения, поскольку на него влияют эти этические традиции, группа богатых сепаратистов вряд ли встретит сочувствие и понимание, если будет оправдывать свои действия тем, что они ничем не обязаны тем, с кем не хотят сотрудничать. Но дело не только в том, что такое понимание справедливости мало что даёт с точки зрения межличностного морального оправдания (поскольку вступает в резкое противоречие с общим ядром ценностей, к которому обычно апеллируют группы, стремящиеся привлечь на свою сторону мировое общественное мнение). Хуже то, что нет никаких убедительных аргументов, на основании которых мы должны отвергнуть простую человеческую мораль и принять идею справедливости как взаимности. В частности, хотя защитники этой точки зрения и пытались показать, что только она основана на рациональности, понимаемой как максимизация пользы для индивида, убедительно сделать это им не удалось. Поэтому я в дальнейшем сконцентрирую внимание на субъектоцентричной позиции и на её следствиях для отделения богатых.

Исходя из этой позиции, мы можем сказать, по меньшей мере, следующее: обязанности по отношению к согражданам не могут исчезнуть просто в результате отделения или вообще какого-либо прекращения кооперации. Однако если отделение оправдано по каким-то другим основаниям (а мы видели, что могут быть разные такие основания), тогда отделение богатых, даже если оно и ведёт к уменьшению или вообще прекращению их помощи своим бывшим бедным согражданам, не является несправедливостью.

Например, оправданием отделения богатых может быть то, что они подвергаются дискриминационному перераспределению. Другими словами, их помощь бедным согражданам носила эксплуатационный характер, государство заставляло их передавать часть их богатства, превышающую требования распределительной справедливости. Если в этой ситуации богатые найдут, что единственный путь для них – это отделиться, они имеют на это право.

Предположим, что до сецессии богатые в результате дискриминационного перераспределения были вынуждены передавать бедным 20% своих доходов. Предположим также, что их обязанность распределительной справедливости не может оцениваться выше, чем 5%. И опять-таки, предположим, что для того, чтобы избежать передачи 20%, богатые отделились. Согласно общепринятому положению, что обязанности перед “чужими” – меньше, чем перед согражданами, теперь они могут передавать своим бывшим согражданам меньше, чем 5%. Согласно разным версиям субъектоцентричной позиции они или вообще утрачивают по отношению к ним обязанности справедливости (в отличие от обязанностей благотворительности), или эти обязанности становятся значительно меньше. Но, во всяком случае, в такой ситуации сам факт, что сепаратисты – богатые, не означает, что отделение несправедливо, а то, что теперь они будут меньше помогать своим более бедным бывшим соотечественникам, не означает, что допустимо сопротивляться такой сецессии.

Ситуация становится несколько менее ясной, если оправдание отделения богатых не связано с тем, что они терпели дискриминационное перераспределение или другие несправедливости. Например, отделяющаяся богатая группа может стремиться сохранить свою культуру в более чистом виде или просто спокойно пользоваться своим богатством, освободившись от обязанностей помогать более бедным регионам. В этом случае очень важно, как эта группа стала богатой. Если её благополучие – результат отношения к ней правительства, если она до последнего времени была скорее получающей, чем жертвующей стороной в дискриминационном перераспределении, тогда её сецессия, бесспорно, не справедлива, если только она не выплатит компенсации тем, кого она оставляет.

Это – совсем не невероятный сценарий. Предположим, например, что Юг Англии, более богатый, чем Север и Шотландия, пожелает от них отделиться. Есть серьёзные свидетельства, что ряд столетий Юг, и, прежде всего – Лондон, осуществляли так называемый “внутренний колониализм”, эксплуатируя Шотландию и северный пограничный регион Англии115.  Если это так, то отделение только усугубит историческую несправедливость. Это было бы похоже на ситуацию, когда муж разбогател за счёт жены, а потом решил её оставить, чтобы на неё не тратиться.

Если, однако, такой истории несправедливости нет, если богатство отделяющихся, так сказать, безупречно и если удовлетворены все другие оправдывающие сецессию условия, трудно объяснить, почему сецессия богатых должна быть несправедлива только потому, что она снизит их обязательства перед бедными. Иными словами, возможны случаи, когда богатые могут отделиться просто для того, чтобы пользоваться своим богатством без тех ограничений, которые накладывает на них пребывание в одном государстве с бедными, не основывая своё обоснование сецессии какими-либо перенесёнными ими несправедливостями.

Тем не менее, как уже было отмечено, если произошла сецессия, это ещё не значит, что богатые больше вообще не имеют никаких обязанностей по отношению к оставленным ими бедным. Во-первых, они продолжают иметь те обязанности, которых богатые вообще имеют по отношению к бедным, что может включать и некоторые позитивные обязанности справедливости. Во-вторых, факт долгой взаимозависимости или, вернее, естественные ожидания бедных, что она будет продолжаться, могут также породить ограниченные переходные позитивные обязанности богатых. Эти особые переходные обязанности, вообще-то, могут быть урегулированы заключённым соглашением. И если это так, то они представляют собой скорее условие сецессии, чем аргумент против неё.

В реальности, богатые сепаратисты скорее попытаются занять высшую моральную позицию, представляя дело так, что они отделяются из-за дискриминационного перераспределения, неважно, соответствует это действительности, или нет. “Мы боремся за свободу от эксплуатации” звучит значительно красивее, чем: “Мы боремся, чтобы стать ещё немного богаче”. Поэтому очень важно разоблачать такую демагогию.

Но конфликт по вопросу о том, принимать ли первую или вторую формулировку обоснований отделения – это не просто стратегический обмен риторическими выстрелами. Здесь есть и реальная моральная проблема. Является или нет то, что богатые должны были передавать бедным, дискриминационным перераспределением, зависит от того, превышает ли это требования распределительной справедливости. Но хотя большинство этических традиций и теорий согласны, что богатые обязаны помогать своим бедным согражданам (и что их обязанности по отношению к ним, каковы бы они ни были – больше, чем по отношению к не согражданам), в том, что именно они обязаны делать и какую часть своего богатства передавать, никакого согласия и теоретической определённости нет. В некоторых случаях принудительное перераспределение средств от богатых к бедным может быть таким большим, что все, кроме сторонников самых эгалитаристских теорий распределитнльной справедливости, согласятся, что перераспределение дискриминационно. Но в большинстве случаев определить характер перераспределения значительно труднее.

Проблема не просто в том, что разные теории, имеющие горячих сторонников, дают противоречивые ответы на вопрос, сколько богатые должны бедным. Теперешние теории распределительной справедливости вообще не позволяют чётко различить распределительную справедливость и дискриминационное перераспределение. Принципы распределительной справедливости, которые они предлагают, так абстрактны, что сделать из них выводы в отношении конкретных случаев крайне трудно.

Независимо от этой проблемы применения принципов к конкретным случаям, ещё одно соображение порождает скептицизм в отношении того, что во имя распределительной справедливости можно силой предотвращать сецессию богатых. Если требования распределительной справедливости имеют такую моральную силу, почему они не могут оправдать нападение одного государства на другое с целью заставить его, во имя справедливости, делиться своим богатством с другими? Тем более что границы очень часто – результат исторических обстоятельств, ничего общего с моралью не имеющих. (Саддам Хусейн именно так оправдывал своё вторжение в Ирак.)

Первый ответ, который приходит в голову, – что только обязанности по отношению к согражданам имеют такую моральную силу, а обязанностей по отношению к “чужим” или вообще нет, или они не так значительны, чтобы оправдывать вторжение. Но несмотря на популярность точки зрения о привилегированной роли сограждан, этот ответ, в конечном счёте, не такой уж удовлетворительный. Ведь все основные теории распределительной справедливости, от утилитаризма до роулсианства, основывают право индивида на получение доли от перераспределения на тех характеристиках, которые люди имеют вне зависимости от их гражданства. В утилитаристских теориях это – просто способность к удовольствию и боли, в роулсианских – способность выбирать цели, создавать, изменять и претворять в жизнь свою концепцию добра. Для таких теорий ограничение обязанностей распределительной справедливости согражданами достаточно проблематично, и с их точки зрения трудно обосновать, что во имя распределительной справедливости можно силой подавлять сецессию богатых, но ни в коем случае нельзя вторгаться в чужое богатое государство.

Предположим, что мы как-то можем обойти главную проблему – то, что мы на деле не способны установить, когда перераспределение дискриминационно, поскольку не знаем достаточно точно, каковы требования распределительной справедливости. Вообразим, что мы знаем, что в данном обществе справедливость требует такого-то перераспределения богатства. Предположим также, что в определённый период времени перераспределительная политика государства очевидно отклоняется от этой идеальной модели и какая-то группа получает значительно больше, чем получала бы в идеальном варианте. Значит ли это, что другая группа (или другие группы) – жертвы дискриминационного перераспределения?

Прежде, чем мы сможем вывести такое заключение, мы должны ответить на два других вопроса. Во-первых, в каких временых рамках мы должны оценивать перераспределительную политику? Если оценивать её за определённый короткий промежуток времени, эта политика может казаться совершенно несправедливой, но в больших временых рамках она же может быть совершенно справедливой. Разные теории могут по-разному подходить к проблеме надлежащих временых рамок. Роулс, например, вообще не рассматривает перераспределение в определённых отрезках времени, но исходит из ожиданий индивидом социальных благ в течение его жизни.

Другой вопрос, на который мы должны ответить, прежде чем из различий между нашими представлениями о распределительной справедливости и реальным перераспределением в течение какого-то периода времени мы можем заключить о дискриминационном перераспределении, заключается в следующем. В какой мере и при каких условиях мы должны учитывать необходимость для правительства делать практические компромиссы?

Опять-таки, нам может помочь конкретный пример. Много раз отмечалось, что в африканских государствах, освободившихся от колониальных уз в 60-е годы, правители имеют тенденцию к значительному перераспределению богатства от деревенского населения в пользу горожан. Типичное оправдание этой политики, которую часто клеймили как несправедливую и дискриминационную, – её необходимость для обеспечения поддержки правительствам со стороны горожан и профессиональной элиты, которая даст им возможность пребывать у власти достаточно долго, чтобы обеспечить экономическое развитие, благами которого будут пользоваться все, включая и жителей деревень. (Сходным образом Сталин оправдывал массированную и осуществляемую жестокими методами экспроприацию продовольствия у русских и украинских крестьян тем, что надо кормить городское население, которое осуществляет индустриализацию, необходимую для построения социалистического общества, которое принесёт блага всем.)

Несомненно, что во многих случая, включая случай Сталина, подобные оправдания – просто идеологические хитрости. Но всё равно остаётся серьёзная моральная проблема – до какой степени можно в течение относительно короткого времени нарушать идеальные требования дистрибутивной справедливости ради того, чтобы, в конечном счете, обеспечить их реализацию?116  Характерно, что современные теоретики распределительной справедливости практически не упоминают о возможности и необходимости компромиссов. Я не хочу сейчас вдаваться в эти сложнейшие проблемы, но хочу лишь подчеркнуть, что даже если мы согласны в том, что требует справедливость, обоснование обвинений в дискриминационном перераспределении и оправдание на основе их сецессии всё равно требует ответа на очень непростые вопросы.

После этого длинного, но неизбежного путешествия к запутанному ядру теории распределительной справедливости, что же в итоге мы можем сказать об аргументе против сецессии на основе этой справедливости? Главные наши выводы – следующие. Во-первых, если богатые могут доказать, что они – жертвы дискриминационного перераспределения, и у них нет иных возможностей от него избавиться, кроме сецессии, то тот факт, что их отделение ухудшит положение остающихся, не может служить решающим доводом против сецессии. Во-вторых, даже если они не могут доказать, что терпели несправедливость, богатые всё равно могут отделиться от бедных и снизить тем самым уровень благосостояния последних, если они при этом выплачивают оставшимся разумную компенсацию за их ожидания, что сохранявшаяся долгое время практика поддержки продолжится.

Эти заключения завершают наш анализ моральных аргументов за и против отделения. И мы можем с уверенностью сказать: право на отделение существует. Однако это ограниченное право, поскольку некоторые обоснования сецессии справедливы, а некоторые – нет, и есть веские моральные соображения, которые могут в определённых случаях опровергнуть эти оправдания, а в других – поставить сецессию в зависимость от определённых условий. Мы лучше поймём границы морального права на отделение, исследовав, как может быть сконструировано конституционное право на сецессию. Эта задача будет стоять перед нами в следующей главе.

далее



© Сахаровский центр

Политика конфиденциальности

Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.