Глава 2

Моральное оправдание права на сецессию

I. Стратегия

Прежде всего я представлю множество доводов, предназначенных для оправдания сецессии, или, скорее, сецессии при определенных обстоятельствах. Большая часть из них зиждется на хорошо знакомых и общепринятых моральных принципах и ценностях. Однако, я постараюсь показать более четко, чем это обычно делалось, логическую структуру этих доводов и подвергну содержащиеся в них моральные и фактические допущения тщательному исследованию. Некоторые из доводов в пользу права на отделение оказываются несостоятельными, некоторые имеют лишь ограниченное применение, но другие более убедительны. Общий вывод из рассмотрения всех этих аргументов – наличие серьёзных оснований для признания морального права на сецессию.

Сказать, что существует моральное право на отделение, – это значит утверждать что а) отделение морально допустимо для отделяющихся; б) другие морально обязаны не препятствовать их отделению52.  Иметь моральное право на что-либо означает иметь моральные полномочия или моральную власть, и это подразумевает, что другие обязаны не препятствовать действиям, направленным на осуществление этого права. В частности, эта обязанность не может быть отвергнута только на том основании, что отказ в праве на отделение будет способствовать общему благу53.  Таким образом, утверждать, что существует моральное право на отделение, значит утверждать, что сохранение свободы на беспрепятственное отделение – высший моральный приоритет, что эта свобода требует особой защиты, не допускающей, кроме, возможно, некоторых исключительных случаев, компромиссов с другими конкурирующими интересами.

Правильный анализ прав является предметом серьёзной дискуссии среди философов морали и политических философов. Некоторые могут придерживаться концепции морального права, включающей в его определение, кроме двух обозначенных выше характеристик, ещё и другие. Но нашей целью не является рассмотрение этих споров. Нашей главной задачей является показать, что при определенных условиях сецессия морально оправдана, а насильственное противодействие ей морально не оправдано. Различия более широкой и более узкой концепций права при этом принципиального значения не имеют.

После того как будут рассмотрены аргументы в пользу морального права на отделение, в главе 3 сходным образом будут представлены разнообразные моральные доводы против сецессии. В зависимости от того, насколько они убедительны, они prima facie (на первый взгляд) представляют основание для запрещения сецессии. Но это только prima facie. Ведь даже если они смогут перевесить доводы в пользу сецессии, и продемонстрируют, что отделение вообще или отделение при определенных обстоятельствах с моральной точки зрения ошибочно или не допустимо, из этого ещё не следует, что для его пресечения оправдано использование насилия. Это лишь пример более общей истины: из того факта, что что-то предосудительно с моральной точки зрения, ещё не следует, что морально допустимо препятствовать этому силой. Возможен целый ряд моральных и практических соображений, которые убедительно говорят против силового принуждения. Например, хотя лгать, несомненно, плохо, из этого не следует, что ложь надо рассматривать как уголовное преступление, подлежащее принудительным санкциям. Цена этого, включая моральную цену массированного государственного вторжения в наши жизни, была бы просто непомерно огромной.

Из критического сопоставления аргументов за и против сецессии в дальнейшем будет сделано моральное заключение, имеющее большое практическое значение: наличие, хотя и крайне ограниченного, морального права на отделение. Затем, уже составив представление о границах этого морального права, мы можем приступить к исследованию конституционных вопросов, касающихся сецессии.

Отношение между моральными и юридическими правами довольно сложное. Юридическое право – это право, которое включено в юридическую систему – статут или общее право, конституцию или в международное право. Для настоящих целей достаточно сказать, что существование морального права создаёт основания для выработки соответствующего юридического права, но не требует обязательного и немедленного утверждения такого права. Следует ли моральному праву дать юридическое выражение, зависит от ряда соображений, и они могут меняться в зависимости от характера данной юридической системы и социально-политических условий, в которых она функционирует. Тем не менее, главный вывод этой части книги будет состоять в том, что моральное право на отделение дает серьезное основание для установления при определенных условиях соответствующего конституционного права. Хотя я не ставлю задачу подвергнуть всестороннему анализу место сецессии в международном праве, аргументация в пользу морального и конституционного права на сецессию предполагает, что право на отделение при определенных условиях должно получить и международно-правовое признание.

II. Доводы в пользу морального права
на отделение

Нас интересуют здесь те доводы в пользу отделения, которые имеют достаточный моральный вес, чтобы обосновать право на него. Поскольку целью является установление наиболее сильных доводов, которые только можно привести в пользу такого права, мы должны обсудить не только аргументы в оправдание сецессии, которые были выдвинуты раньше и выдвигаются сейчас, но и те, которые лишь могли быть выдвинуты, но остались незамеченными. Как оказалось, нужно исследовать не меньше двенадцати отдельных аргументов в пользу сецессии. Это число может удивить, поскольку много, если не большинство, и научных, и ненаучных дебатов по поводу сецессии предполагают только одно её оправдание – “право на самоопределение”.

Как мы увидим, дело обстоит значительно сложнее. С одной стороны, даже если допустить существование “права на самоопределение”, из этого ещё не следует, что реализация этого права всегда или даже часто должна приводить именно к сецессии, а не к другой, менее радикальной форме политической независимости. Корень этой ошибки – в неспособности увидеть, что самоопределение может быть достигнуто в самых разных формах. С другой стороны, начинать с неисследуемого и априорно принятого “права на самоопределение” означает неспособность или нежелание пойти глубже – ведь надо ещё понять, почему группа индивидов (и какая группа?) имеет право на самоопределение (и в какой форме?). По этим причинам нам придётся прокладывать путь в лабиринте довольно запутанных аргументов и контраргументов. В частности, многие доводы сначала должны быть отделены друг от друга, прежде чем мы сможем понять, сочетаются ли они друг с другом. Эти вопросы настолько важны и практические следствия моральных позиций настолько серьёзны, что здесь более, чем где-либо, нужно проявить терпение. Краткое изложение основных выводов будет представлено в конце главы. 1. Защита свободы

Первый моральный аргумент в пользу права на отделение, которое мы рассмотрим, основывается на ценности свободы. Если мы исходим из признания ценности свободы, то, как представляется, из этого вытекает и признание права на отделение. Однако, даже наиболее горячие защитники свободы допускают, что она должна быть в определённых границах. Чтобы установить эти надлежащие границы, был предложен “принцип вреда”. Согласно этому принципу, недопустимо ограничивать свободу индивида до тех пор, пока его действия не причиняют вреда другим54. Но если действительно недопустимо препятствовать свободе индивида55, пока его действия не причиняют вреда другим, тогда, очевидно, недопустимо препятствовать и попыткам группы индивидов отделиться, если эти попытки, опять-таки, не причиняют другим вреда.

Конечно, не только обоснованность, но и сам смысл “принципа вреда” зависят от того, что мы принимаем за вред56. Предположение, которое я здесь принимаю, состоит в том, что вред или ущерб, в том смысле, в каком он соответствует “принципу вреда”, является не просто тем, что идёт вразрез с чьими-либо интересами, но таким ущемлением интересов, которое одновременно является нарушением права57.

Не все случаи, когда страдает чей-либо интерес (когда мешают или не позволяют его реализовать) обязательно является нарушением личных прав. Например, если так случилось, что я потерпел неудачу на бирже, страдают мои финансовые интересы, но не нарушаются мои права (если только я не был жертвой мошенничества или какой-либо нечестной сделки). При сложных общественных взаимодействиях, особенно в условиях конкуренции, некоторый ущерб неизбежен и вполне заслуживает того, чтобы его перетерпеть ради выгоды для всех нас, тех, кто вступил в такие взаимодействия. По этой причине “принцип вреда”, который оправдывает вмешательство в поведение людей, когда это поведение наносит вред другим, и соответственно, запрещает это вмешательство, когда такой вред отсутствует, должен быть истолкован как подразумевающий узкое понимание вреда. Сведение “вреда” к таким действиям, направленным против интересов других, которые одновременно составляют нарушение прав, и должно внести необходимое ограничение.

Однако реально внести это ограничение совсем не просто: чтобы знать, может ли сецессия (как и любое другое действие) быть оспорена на основании того, что она причиняет другим вред, нам нужно знать, какие интересы индивидов и групп имеют такую моральную ценность, что препятствие им составляет нарушение прав. Короче говоря, нам нужно знать, какие это права и кто их имеет.

Как мы вскоре увидим, все аргументы против признания права на отделение утверждают, что сецессия угрожает определенным интересам. Но эти аргументы – не убедительные, если они без каких-либо оснований предполагают такую моральную ценность этих интересов, что их защита оправдывает даже использование силы против сецессии. Это предположение должно поддерживаться какими-то доводами, и в некоторых случаях эти доводы оказываются довольно запутанными. Пока что мы можем просто отметить, что признание ценности свободы предполагает признание права на отделение в следующем смысле: обязанность доказать, что сецессия может оказаться причиной не только какого-либо вреда или ущерба, но ущерба, имеющего такую моральную значимость, что он оправдывает применение насилия для борьбы с сецессией, лежит на её противниках.

Доводы в пользу сецессии, базирующиеся на признании ценности свободы, могут быть тщательно разработаны и углублены, по крайней мере, с либеральной точки зрения. Либерал ценит свободу индивидов и групп и стремится охранять ее с помощью определенных основополагающих юридических прав, таких, как права, представленные в Билле о правах Конституции Соединенных Штатов или в принципе “наибольшей равной свободы” Роулза58.  Как мы знаем, они включают в себя права на свободу слова, свободу вероисповедания и свободу собраний; право на судебный процесс в соответствии с законом, и право принимать участие в политическом процессе. Учитывая задачи этой книги, мы можем дать упрощённое определение либерализма как принципа, согласно которому государство должно защищать приоритет этих основных гражданских и политических прав и равенство возможностей59.

Защита этих прав позволяет различным сообществам мирно сосуществовать в рамках либеральной системы. Но что, если в этой системе сохранились некоторые формы общественной жизни, которым трудно существовать в ней и члены некоторых включённых в либеральное общество общин просто не хотят оставаться в рамках либерального государства? Разве им не должно быть позволено освободиться от политической власти такого государства, если они хотят это сделать (по крайней мере, в том случае, если их действия не наносят вреда, в том смысле, как мы определили это понятие, кому-либо еще)? В этом случае право на отделение является логическим продолжением принципа толерантности, которое занимает центральное место в либерализме.

Конечно, можно возразить, что принцип толерантности или “принцип вреда” скорее обосновывают право групповой эмиграции, чем право на отделение. Естественным ответом сепаратистов в этом случае будет указание на два обстоятельства. Во-первых, групповая эмиграция, которая делает возможным сохранение сообщества, и которая предоставляет ему новое место обитание, с условиями, позволяющими ему процветать или хотя бы существовать, почти не осуществима в современных условиях. Во многих случаях или процесс эмиграции оказывается слишком дорогостоящим, или же просто нет подходящего места для размещения такого сообщества. Во-вторых, поскольку политические институты и границы их полномочий созданы человеком, чтобы служить его нуждам, то тем, кто считает, что государство не благосклонно относится к форме общественной жизни, которая им дорога, должно быть позволено создать и контролировать свои собственные политические институты в той мере, в какой это не наносит каким-либо морально недопустимым способом вреда другим. Вновь мы пришли другим путем, но к тем же результатам: признание ценностей толерантности и свободы, вроде бы, предполагает признание права сецессии, и дело противников сецессии – показать, почему они всё же отказываются это признать. И в частности, если цена эмиграции для тех, кто желает отделиться, слишком высока, тогда обязанность тех, кто разрешает групповую эмиграцию, но отрицает право на отделение – показать, что сецессия угрожает интересам, имеющим такую высокую моральную значимость, что потенциальные сепаратисты должны всё же нести высокие издержки эмиграции.

Доводы в пользу сецессии на основании ценности свободы, безусловно, представляются более сильными при таких обстоятельствах, когда право на эмиграцию отрицается (как это было, например, на протяжении десятилетий в Советском Союзе и восточно-европейских странах). В этих случаях сецессия остается единственным путём достижения независимости от государственного контроля. Ирония заключается в том, что режим, который настолько неуважительно относится к самоопределению, что запрещает эмиграцию, с еще меньшей вероятностью допустит сецессию. Но поскольку моей основной задачей является выяснение, какое место занимает право на отделение в политической теории либерализма, и поскольку я считаю более или менее бесспорным признание либеральной политической теорией права на эмиграцию, вопрос, который меня здесь интересует – не вытекает ли из признания права на эмиграцию признание и права на отделение?

Наиболее очевидный и морально значимый интерес, который затрагивается сецессией и, следовательно, является первым кандидатом на роль такого вреда, для предотвращения которого можно ограничивать свободу – это заинтересованность государства или народа в сохранении целостности своей территории и природных богатств, которые она содержит. Напомним, что сепаратисты, в отличие от эмигрантов, оспаривают власть государства не по одному, а сразу по двум направлениям. Они отрицают юрисдикцию государства не только над ними, но также и над частью территории, которая в данный момент принадлежит государству. Если сецессия предполагает незаконное присвоение земли и природных богатств, которые принадлежат другим, тогда она, несомненно, должна считаться таким вредом, и отказ в праве на отделение становится морально допустимым. Однако, является ли действительно присвоение территории нарушением права, зависит от того, можно ли считать тех, у кого она забирается, ее законными владельцами. Таким образом, в конечном счете, говорят ли “принцип вреда” и уважение к свободе, на котором он основывается, за или против сецессии, в каждом отдельном случае будет зависеть от того, кто на самом деле имеет законное право на территорию. Позже, когда мы будем изучать аргументы против сецессии, будут рассмотрены вопросы территориального права и права собственности. В настоящий момент я хочу только заметить, что хотя аргументация с позиции ценности свободы создает в лучшем случае только ограниченную презумпцию в пользу сецессии, она указывает также направление поисков аргументации, которая потенциально имеет большее и даже решающее значение и должна быть изучена в дальнейшем. А именно, это приводит нас к сложным вопросам прав собственности и распределительной справедливости. 2. Увеличение многообразия

Следующий аргумент в пользу права на сецессию основывается на ценности многообразия. Некоторые защитники либерализма, включая Вильгельма фон Гумбольда и Джона Стюарта Милля60 , утверждают, что многообразие или хорошо само по себе, или вносит существенный вклад в общественное благо. Поэтому они выступали за либеральное государство, в рамках которого может существовать большая степень многообразия индивидов и групп. Менее понятно, почему они останавливаются на границах государства. Если многообразие настолько важно, тогда зачем произвольно ограничивать его этими рамками? Если многообразие хорошо, тогда чем его больше, тем лучше; а сецессия группы с целью создания собственного, отличного от других общества, увеличивает это многообразие.

Всё же мало кто поддержит утверждение, что многообразие, само по себе или инструментально, является благом, не имеющим себе равных. Следовательно, сила этого аргумента в пользу сецессии ограничена. Этот довод нуждается и в ряде других оговорок. Когда различные группы добиваются посредством сецессии особого, независимого политического существования, в результате может получиться не многообразие в каждой из них, но напротив, их однородность. Дело в том, что многообразие отдельных политических обществ ещё не гарантирует реализации ценности многообразия, поскольку она определяется тем, насколько индивиды могут участвовать в многообразии, пользоваться этим благом. Только если границы – политические, интеллектуальные, культурные и эстетические – различных обществ прозрачны, индивиды смогут пользоваться многообразием этих обществ. Если же, когда одно общество отделится от другого посредством сецессии, между ними возникнут непрозрачные границы, то благо многообразия не будет реализовано. Таким образом, чем менее проницаемы будут границы, тем слабее будет довод в пользу сецессии на основании того, что она увеличивает многообразие61. 

Итак, аргументация права на сецессию, исходящая из блага многообразия, может иметь значение только, если между политическими союзами, которые возникнут из сецессии, будет свободное взаимодействие. Высокая оценка многообразия отнюдь не говорит в пользу отделения для создания изолированного закрытого и гомогенного общества. Предположим, например, что какая-либо группа хочет отделиться от государства, допускающего множество религий, с целью создания закрытого строго ортодоксального исламско-фундаменталистского общества, которое практически не терпит различий в ценностях, мыслях и образе жизни. Тогда в зависимости от того, насколько правители нового общества смогут сделать его границы непроницаемыми, настолько же теряет силу довод в пользу сецессии, исходящий из ценности многообразия. Ведь ценность многообразия, в конечном счете, состоит в возможности для различных групп устанавливать контакты и учиться друг у друга. Утверждая иначе и не видя, что многообразие является ценностью только тогда, когда обогащает жизни тех, кто в нем живет, мы создавали бы из многообразия фетиш.

Кроме взаимного обогащения, которое приносят контакты между различными обществами, возможно, существует еще один источник ценности многообразия. Как большое многообразие видов животных и растений может служить своего рода страховкой на случай экологических бедствий, которые могут происходить при монокультуре, возможно, существует и некий смысл в сохранении разнообразия типов человеческих обществ, даже если некоторые из них имеют очень ограниченные контакты с другими62 .

Однако, экологический аргумент в пользу многообразия как аргумент в пользу сецессии по ряду причин довольно ненадежен. Во-первых, не ясно, почему нужно принять как данность, что необходимое многообразие может быть достигнуто только в отдельных суверенных государствах, а не в границах данной государственной системы. Во-вторых, можно доказать, что основные виды бедствий, которые с большей вероятностью выпадут на долю человечества в ближайшем будущем – такие, как результаты глобального потепления, следствия загрязнения окружающей среды или ядерной войны – не будут принимать во внимание политические границы, но, скорее, будут угрожать всем человеческим жизням, вне зависимости от культурных отличий людей. Таким образом, хотя ценность многообразия в какой-то мере и говорит в пользу сецессии, аргументация на её основе не очень сильна. Как мы увидим в дальнейшем, в пользу права на отделение есть ряд значительно более убедительных аргументов. 3. Сохранение чистоты либерализма

Сецессия может также рассматриваться в качестве, возможно, единственного удовлетворяющего моральные требования способа уйти от того, что иногда называется либеральным парадоксом, и тем самым сохранить чистоту и целостность самого либерализма. Либеральный парадокс, как я его понимаю, состоит в следующем: толерантная структура либерализма допускает рост политических или религиозных (или политико-религиозных, как в случае с исламско-фундаменталистскими теократиями) сообществ, которые со временем могут расшатать саму эту структуру, разрушая охраняемую либеральным государством систему гражданских и политических прав. Либерализм защищает свободу вероисповедания, слова и собраний, но кое-кто может использовать эти свободы, чтобы лишить их как других, так и самих себя. Сторонники однопартийных марксистской или фашистской диктатур иногда успешно использовали либеральные свободы для уничтожения либерального государства.

Для того, чтобы предотвратить это, часто единственным средством либерального государства, как ни парадоксально, может оказаться использование нелиберальных методов. Например, государство может счесть необходимым влиять на институты образования, чтобы прививать детям либеральные гражданские добродетели, или может считать нужным ограничение свободы слова, поскольку это “слово” приобретает опасно нелиберальный характер – например, запрещая памфлеты или речи, призывающие к отмене свободы слова, к расовой дискриминации или к принудительной поддержки государственной религии. В первом случае либеральное государство провоцирует обвинение в том, что его политика образования нарушает принцип нейтралитета, который является существенным для либерализма, и использует свою власть для навязывания гражданам одного определенного понимания хорошей жизни или добродетели63. Во втором случае это государство может быть обвинено в нарушении одного из фундаментальных прав человека, права на свободу слова, которое оно обязано поддерживать.

Разрешение сецессии для групп, сохранению ценностей которых угрожает либеральная структура, и которые хотят только отделиться, а не уничтожить ее, может представляться для либералов привлекательным способом избежать обвинения в том, что, стремясь спасти либерализм, они его разрушают. Таким образом, признавая право на отделение, либерализм отвечает тем самым на критику коммунитаристов, которые обвиняют либеральное государство в том, что оно не только относится враждебно к некоторым видам сообществ, но и препятствует их спокойному существованию такими способами, которые осуждаются его собственными принципами64 .

Более того, те, кто сочувствует доводу в пользу права на отделение с позиций чистоты либерализма, могут зайти так далеко, что будут настаивать, что группы, не желающие жить в рамках либеральной структуры и не желающие или не имеющие возможность эмигрировать, не просто имеют право на отделение, а обязаны отделиться, и что в том (и только в том) случае, если им отказано в выборе сецессии, попытки этих антилиберальных диссидентов разрушить либеральную структуру изнутри могут быть оправданы.

Если разрушение либеральной структуры изнутри является революцией, тогда эта линия рассуждений достигает своей кульминации в неожиданном пересечении теории революции и теории сецессии – при определенных обстоятельствах возможность сецессии может означать отсутствие оправданий для революции. Так, признание права на отделение может не только уменьшить остроту либерального парадокса, обеспечивая либеральные институты средством защиты, не требующим измены либеральным принципам – это признание также может предоставить нелиберальным группам в либеральном обществе альтернативу революции, а либеральному государству дать дополнительное оправдание противодействия революционным действиям тех, кому оно предоставило возможность сецессии. 4. Ограниченные цели политических союзов

Этот аргумент в пользу права на отделение основывается на двух предположениях. Первое состоит в том, что цели, для которых создаются политические союзы, могут быть довольно специфичными; второе – в том, что поскольку эти цели достигнуты, а союз был создан именно ради их достижения, группа может из него выйти, по крайней мере, если она была автономной или суверенной политической общностью ко времени вхождения в союз.

Конкретный пример сделает более ясным и сильные стороны и ограниченность этого аргумента. Предположим (как, кажется, это и было на самом деле) что отдельные поселения американских колонистов после провозглашения их независимости от Британии вступили в политический союз, регулируемый Статьями Конфедерации, прежде всего для закрепления независимости каждого из них от бывшей метрополии. Предположим также, что когда борьба за независимость была выиграна, одно из этих политических образований решило, что поскольку цель союза достигнута, союз больше не нужен, или что оно, во всяком случае, больше не обязано оставаться в союзе. Предположим, наконец, что договор, создавший союз, не утверждал, что союз создаётся навечно, и не определял какого-либо набора процедур, устанавливающих обязательные условия для выхода из него65. Непонятно, почему односторонний выход при таких условиях был бы не допустим. Конечно, время и способ ухода могут быть подчинены определенным моральным и/или правовым ограничениям. В частности, отделяющийся субъект может иметь определенные временные обязательства по отношению к тем, кто остается в союзе. Но в принципе, кажется, нет веской причины отрицать право на отделение при таких достаточно специфических обстоятельствах.

Мы ещё больше укрепимся в таком выводе, если сделаем ранее упоминавшееся предположение, что политическое образование, которое теперь хочет выйти из союза, было к моменту вступления в него суверенным государством. Однако совершенно не очевидно, что такое предположение обязательно. Статус тех политических образований, которые вошли в состав Американской конфедерации не совсем ясен: ни термин “колония”, ни термин “штат” к ним полностью не подходят. Первый термин игнорирует тот факт, что к моменту вступления в союз этими политическими единицами уже были предприняты конкретные шаги в направлении разрыва с Британией, они находились в процессе отстаивания своей сецессии от Британской Империи, и следовательно, отказались от статуса колоний. Последний термин также создает путаницу, предполагая членство в политическом союзе, Соединенных Штатах, который стал реальностью только спустя десятилетие после создания Конфедерации. Но в действительности, были ли Вирджиния, Пенсильвания и остальные к моменту своего вхождения в Конфедерацию “штатами” или даже “суверенными штатами (государствами)”, в данном контексте с моральной точки зрения принципиального значения не имеет.

Важно другое: были ли они связаны друг с другом до присоединения к Конфедерации или посредством самих Статей Конфедерации обязательством оставаться в ней даже после того, как ее заявленные цели уже достигнуты. Если ситуация ко времени Статей Конфедерации была именно такой, как описано выше, нет оснований считать, что такая договоренность существовала. Этот пример показывает, что аргумент с позиций ограниченных целей политического союза дает убедительное основание для права на отделение при таких обстоятельствах, которые, например, сложились в отношении Американской Конфедерации.

Однако, ясно, что этот аргумент имеет очень ограниченное применение; в лучшем случае он оправдывает сецессию только в тех ситуациях, когда 1) политический союз был создан для достижения специфической цели, 2) “контракт” или договор союза ясно выражает это ограничение и 3) цель эта уже достигнута. Далее, как было замечено ранее, этот аргумент скорее применим в тех случаях, когда образования, желающие выйти из союза, к моменту своего вхождения в него были суверенными государствами. В рамках этих ограничений, этот довод интуитивно воспринимается нами как очень сильный, основывающийся на нашем общем моральном понимании простых контрактов и договоров, создающихся для выполнения конкретных действий или для достижения ограниченных целей.

Если же мы доведем аналогию с простыми, специфическими, частными контрактами до уровня идентификации с ними, мы должны будем сказать, что правильный вывод состоит даже не в том, что при таких условиях сецессия оправдана, но в том, что хотя отказ остаться в союзе, безусловно, морально оправдан, сецессия, строго говоря, логически не возможна. Ведь если определенная в контракте цель достигнута, договорные отношения тем самым аннулируются, и если политический союз состоит только из этих договорных отношений, тогда союза, от которого можно было бы отделиться, просто уже не существует.

Необходимо, однако, иметь в виду, что большинство реально существующих в мире государств, в отличие от ограниченных соглашений типа военных союзов, не были созданы посредством настоящих контрактов, и их значение обычно не ограничено достижением каких-либо специфических целей. Тем не менее, как демонстрирует интеграция Европы, контракты для создания новых политических союзов заключаются, и возможно, будут заключаться еще чаще. 5. Упрощение вступления в союз

Предыдущие аргументы были попытками дать моральное оправдание праву на отделение. Следующий аргумент от них отличается. Это скорее стратегический аргумент в пользу включения права на отделение в договор по созданию политического союза, а не доказательство того, что даже при отсутствии такого ясного условия сецессия морально оправдана. Тем не менее, более удобно привести этот аргумент здесь, поскольку он подпадает под основной раздел аргументов “в пользу сецессии”66. Идея довольно проста: если возникает предложение создать политический союз, имеющий непроверенный и скорее экспериментальный характер, может оказаться особенно сложно привлечь в него отдельные политические образования, пока им не будет гарантирована возможность, если они этого захотят и при определенных условиях, выйти из этого союза без чрезмерных затрат. Например, некоторые европейские главы государств, включая бывшего премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер, выражали нежелание вверять судьбы своих стран новому политико-экономическому союзу Европы, потому что характер предполагаемого союза и, следовательно, его значение для государств-членов точно не известны и, скорее всего, полностью могут быть выяснены уже только после вступления в союз, по мере того, как будут предприниматься усилия по выполнению условий соглашения. Такое вполне понятное нежелание может быть преодолено, если первоначальный договор сам будет содержать ясно выраженное право на отделение. Хотя этот аргумент (в отличие от других, рассмотренных выше) не создаёт морального обоснования сецессии, он даёт сильные прагматические основания для конституционного права на отделение.

Конечно, даже при отсутствии конституционного права на отделение, участие в политических союзах отдельных индивидов или групп обычно не считается абсолютно безусловным. Традиционная либерально-демократическая теория революции, ведущая свое происхождение в основном от Локка, утверждает, что узы политического обязательства расторгаются, и политический союз аннулируется, когда правительство нарушает фундаментальные условия легитимности политической власти, которые обычно формулируются в виде списка основных индивидуальных моральных прав67. Право на революцию, таким образом, есть право на свержение правительства, которое нарушает эти моральные права людей. Даже когда эти моральные права зафиксированы в конституции в виде законных прав, право на революцию все равно считается не конституционным правом, но скорее чисто моральным правом, осуществление которого создает внеконституционный контроль над несправедливыми правительствами.

Конституционное право на отделение, однако, не является единственной альтернативой внеконституционному моральному праву на революцию. Существует, по крайней мере, два других конституционных механизма, которые также могут сделать вступление в союз более безопасным, и если можно показать, что они являются лучшими альтернативами конституционному праву на отделение, сила аргументации в пользу этого права с точки зрения облегчения вступления в союз будет ослаблена.

Первый механизм – это конституционное право вето, право определенных групп, например, штата, провинции, или кантона, блокировать национальные законодательные инициативы в рамках федеральной системы. (Сенатор южанин Джон Кэлхоун назвал это в своё время принципом “совпадающего большинства”68). Так, относительно недавно в Канаде не удалось ратифицировать Мич-лейкское соглашение, потому что две провинции, Манитоба и Ньюфаундленд, использовали свое право вето.

Вторая альтернатива конституционному праву на отделение – это конституционное право нуллификации, то есть право каждой политико-территориальной единицы объявить какую-либо статью федерального законодательства недействительной и потерявшей законную силу на её территории69 .

В главе 4, где конституционные вопросы будут рассмотрены более детально, мы взвесим сравнительные преимущества каждого из этих трех конституционных механизмов. В настоящий момент нам нужно отметить только то, что конституционное право на отделение может сделать вступление в союз более привлекательным, и это – серьёзный аргумент в пользу включения такого права в конституцию союза, особенно, если потенциальные члены нового союза сомневаются, вступать ли в него. 6. Избежание дискриминационного перераспределения

Либерально-демократическая теория, как мы уже говорили, признает внеконституционное моральное право на революцию, которым можно воспользоваться, когда нарушены основные права человека (основные гражданские и политические права, вроде тех, что перечислены в Билле о правах Конституции США). В федеральных системах мы можем дополнить эти традиционные либеральные индивидуальные права конституционно определёнными (чтобы очертить разделение между государственными функциями и функциями субъектов федерации) правами штатов или подобных политических единиц. Это дополнение расширяет понятие несправедливости власти и, соответственно, даёт более расширенное понимание условий морально оправданной революции: центральному правительству можно сопротивляться, применяя силу, если оно нарушает основные индивидуальные права человека или права субъектов федерации.

В некоторых федеральных системах в разряд конституционных прав может быть включена и дополнительная категория – права меньшинств. Например, в Канаде и некоторых других странах признаны языковые права определенных культурных меньшинств, которые гарантируются официальной политикой двуязычия, включением языка меньшинства в системы общественного образования и т.п.

В главе 1 я отмечал, что доминирующее универсалистски-индивидуалистическое направление в либерализме склонно ограничивать фундаментальные права единым перечнем индивидуальных прав для всех и каждого. В связи с этим права политико-территориальной единицы в федеральной системе для либерализма не представляют собой такой же проблемы, как права меньшинств. Первые могут рассматриваться просто как часть конституционной структуры административного (или публичного) права, которая определяет правовые отношения между различными властями. Но традиционная либеральная теория, не склонная предоставлять моральный статус кому-либо или чему-либо, кроме отдельных индивидов, в значительно большей степени сопротивляется идее фундаментальных прав группы, особенно, если эти права предоставляются только некоторым, а не всем группам.

Канадский философ Вил Кимлицка убедительно доказал, что идею прав меньшинств либерализм при определенных исторических условиях может и должен принять, не поступаясь своими исходными принципами. Его аргументация делится на два этапа. Во-первых, он отмечает, что некоторые этнические меньшинства в ряде современных либеральных обществ, например, коренное население Канады и Соединенных Штатов, не смогут сохранить свои культуры, если им не будут предоставлены особые права. В частности, продолжение существования их культур может требовать предоставления им прав ограничивать возможности представителей этнического большинства заселять их территорию на постоянной основе или голосовать на местных выборах, потому что, если бы представителям большинства это было позволено, они могли бы проводить или поддерживать политику, разрушающую условия, необходимые для сохранения культуры меньшинства. В некоторых случаях может также оказаться необходимым предоставить культурному меньшинству возможность ограничивать права собственности своих собственных членов, запрещая им продавать землю не членам их группы. (Тот же результат может быть достигнут путем запрета для не членов данной группы приобретать землю, занятую членами группы.)

На втором этапе своего анализа Кимлицка обращает внимания на то, что сохранение культуры меньшинства имеет фундаментальную важность для индивидов, поскольку принадлежность к культуре создаёт для них “значимый контекст выбора”70. Культура обеспечивает необходимую для выбора структуру, которая не только ставит индивида перед альтернативами, но также наделяет его выбор значением, дающим индивиду стимулы для достижения целей и чувство удовлетворения при их достижения. Сила этой аргументации – в том, что она даёт моральные основания прав групп, которые в основе своей индивидуалистичны, и, следовательно, соответствует сути либерализма. Ценность культуры и, следовательно, оправдание предоставления особых прав меньшинствам для поддержания их культуры, заключается в ценности членства в культурной группе для индивидов.

Однако, за возможным исключением прав меньшинств на использование своего языка, различные установления в пользу меньшинств, обсуждаемые Кимлицка, являются не столько правами меньшинств, как таковыми, сколько законным ограничением иммунитета от посягательства на права, который обычно включается в права всех граждан в либеральном государстве. Например, право человека на свободу передвижения означает, что он на законном основании имеет иммунитет от попыток других (например, местных законодателей) вводить в действие законы, ограничивающие его право жить там, где он хочет. Сходным образом, если человек имеет право на участие в политическом процессе, он имеет законный иммунитет от попыток лишить его свободы голосования на выборах в том месте, где он проживает. Таким образом, утверждение Кимлицка особых прав меньшинств на защиту своей культуры может быть переформулировано как предложение разрешить в этих целях определенным группам избирательно ограничивать законные иммунитеты (или иммунитетные права, как их иногда называют) некоторых граждан, а также утверждение, что такие действия совместимы с либеральным индивидуализмом. Если права меньшинств, о которых говорит Кимлицка, являются правами, то это права групп на ограничение индивидуальных прав (в той степени, в какой эти права индивидов включают в себя определенные иммунитеты), но исключительно ради индивидов, принадлежащих к данной группе.

Заметим, что если в основе этих мер лежит защита фундаментальных ценностей индивида – каждого индивида, вне зависимости от культурных различий между ними, – тогда они, как представляется, согласуются и с правильно понимаемым либеральным универсализмом. Следовательно, получается, что в принципе либерализм может быть переосмыслен так, что будет включать признание не только 1) индивидуальных прав (включая основные гражданские и политические права и равенство возможностей), но и 2) прав единиц, входящих в федеральную систему (конституционных прав подчиненных политико-административных единиц) и 3) то, что Кимлицка называет правами меньшинств (прав группы избирательно накладывать ограничения на иммунитеты, предоставленные обычными либеральными индивидуальными правами).

Однако даже если бы мы истолковали либеральную теорию как включающую не только пункт 1), но 2) и 3), мы бы не охватили ещё всех условий, определяющих легитимность политической власти и дающих оправдание революции или другим формам отрицания этой власти, включая сецессию. Даже если центральное правительство не нарушает ни индивидуальные гражданские и политические права, ни “права штатов”, ни различные права групп меньшинств, тем не менее, оно может совершать серьезные несправедливости в отношении определенных групп. И эти несправедливости могут дать веские моральные основания для заключения о том, что политическая власть, во всяком случае, в той мере, в какой она является властью над этими группами, не легитимна, и может справедливо быть ими оспорена. Даже если центральным правительством не было нарушено ни одно из вышеупомянутых прав, оно может осуществлять то, что я буду называть дискриминационным перераспределением – проведение в жизнь порядка налогообложения или политики регулирования, или экономических программ, которые систематически наносят ущерб некоторым группам, одновременно принося выгоды другим произвольными, с моральной точки зрения, способами. Ярким примером дискриминационного перераспределения были бы действия правительства, облагающего одну группу высокими налогами и в то же время тратящего на нее меньше, или накладывающего особые экономические ограничения на какой-либо один регион без ясного морального оправдания этого неравного подхода.

Обвинения в дискриминационном перераспределении очень часто используются современными сепаратистскими движениями. Было бы, пожалуй, трудно найти случаи, когда это обвинение не играло бы центральной роли в оправдании сецессии, хотя почти всегда оно входит составной частью в эмоциональную и путанную риторику о “праве на самоопределение”. Приведу лишь несколько иллюстраций.

1) Южане в Америке жаловались, что федеральные протекционистские законы были дискриминационны по своим цели и следствию – что они способствовали поощрению роста новых отраслей промышленности на Севере, защищая их от европейской и, в особенности, британской конкуренции, за счет зависящей от импорта экономики Юга. Кэлхоун и другие утверждали, что деньги Юга, которые передавались им федеральному правительству, если принять в расчет результаты протекционистской политики, были намного больше тех сумм, какие регион от него получал71.  2) Баскские сепаратисты указывали на то, что процент общего дохода Испании от налогов, выплачиваемых их регионом, в три раза больше, чем процент государственных расходов в нем72. (Популярная баскская песня протеста ярко выражает эту идею: в ней говорится, что рот государственной коровы находится в Стране Басков, а вымя в другом месте)73.  3) Биафра, которая безуспешно пыталась стать независимой от Нигерии в 1967 г., несмотря на то, что в ее состав входило только 22% населения Нигерии, поставляла 38% общего годового дохода этой страны, а взамен получала от правительства только 14% его расходов.74  4) Во время своей попытки стать независимой от Конго, провинция Катанга давала 50% общего годового дохода Конго и получала только 20% государственных расходов75. 

Сепаратисты Прибалтики и Центральной Азии протестовали против того, что московское правительство осуществляло экономическую политику, которая приносила выгоду остальной стране ценой экологического ущерба их регионам. В поддержку этого обвинения в дискриминационном перераспределении они ссылались на отчеты о ненормально высоком уровне врожденных дефектов у детей в Эстонии, Латвии и Литве, вроде бы, из-за химического загрязнения, создаваемого тяжелой индустрией, которая была там сосредоточена в соответствии с советской экономической политикой, о загрязнении водных запасов в Центральной Азии в связи с массированным использованием пестицидов по распоряжению московских плановиков, цель которых состояла в превращении этой территории в крупнейшего в мире производителя хлопка и т.д. Основное обвинение, выдвигаемое сепаратистами в странах так называемого “третьего мира” в адрес центральных правительств, всегда заключается в том, что проводимая ими политика развития дискриминационна. Например, этническая группа, которая контролирует центральное правительство, направляет государственные инвестиции на развитие собственного народа; оно также передаёт представителям своей этнической группы непропорциональную долю прибыльных государственных контрактов и высокооплачиваемых (не говоря уже о том, что они дают возможности для получения взяток и других форм коррупции) постов на государственной службе. Во всех этих случаях основным оправданием сецессии выступает обвинение в дискриминационном перераспределении. Хотя, без сомнения, там, где совершается дискриминационное перераспределение, обычно можно обнаружить и нарушение основных прав человека и равенства возможностей, а иногда и узурпацию центром власти, по закону принадлежащей провинциям, это не обязательно.

Когда дискриминационное перераспределение сопровождается такими нарушениями права, оно, естественно, особенно тяжело и несправедливо. Однако несправедливость дискриминационной политики не может быть сведена к нарушению индивидуальных гражданских и политических прав, которые рассматриваются как относящиеся к самой сущности либерализма. Члены группы могут испытывать на себе дискриминационную политику и тогда, когда их права на свободу слова или вероисповедания и др. не нарушаются.

Поскольку несправедливость, о которой идёт речь, предполагает нанесение экономического ущерба, можно предположить, что она всё же сводится к нарушению индивидуальных прав, если только мы включим в их перечень право на частную собственность, дав ему при этом толкование, достаточно широкое, чтобы определить дискриминационное перераспределение как его нарушение. Или же можно предположить, что дискриминационная политика является нарушением правильно интерпретированного либерального индивидуального права на равную защиту, как оно определено, например, в четырнадцатой поправке к Конституции Соединенных Штатов. В обоих случаях не было бы необходимости выделять дискриминационное перераспределение в особую категорию несправедливости и в качестве особого, дополнительного основания для оправдания революции или другого способа сопротивления правительственной власти.

Однако, ни одна из этих альтернатив не может нас удовлетворить. Любая теория справедливости, которая предполагает вообще какое-либо перераспределение, хотя бы самые минимальные программы помощи нуждающимся и инвалидам, или признает необходимость предотвращения ущерба для общества, возникающего, например, из загрязнения окружающей среды или чрезмерной концентрации экономической мощи, подрывающей возможности индивидуальной активности или политическое равноправие, должна признавать во-первых, что индивидуальное право на частную собственность является ограниченным, не подразумевающим свободу от какого-либо вмешательства или возможность неограниченного накопления; и во-вторых, что типы оправданных ограничений права частной собственности, которые могут потребоваться при разных обстоятельствах, настолько разнообразны, что сформулировать четкое юридическое право на частную собственность, которое бы точно определило его границы, просто невозможно. Но если это так, конституционное право частной собственности не будет охватывать в достаточной степени все формы дискриминационного перераспределения. Такое право, очевидно, будет или настолько специфичным и конкретным, что исключит некоторые морально оправданные ограничения собственности, или, наоборот, настолько неопределенным и общим, что не сможет служить критерием для определения, когда именно происходит дискриминационное перераспределение и когда, следовательно, оправдано силовое противодействие правительству. Та же дилемма справедлива и для права группы на собственность. Вообще, мне кажется невозможным охватить в достаточной мере многообразие феномена дискриминационного перераспределения, пытаясь определить его через нарушение права собственности. Напротив, если мы дополним ядро либеральных индивидуальных и политических прав правом на распределительную справедливость, мы сможем охватить все или большинство типов дискриминационного перераспределения. Например, предположим, что базовые для либерализма основные индивидуальные гражданские и политические права должны быть дополнены принципом, устанавливающим, как считает Роулс, что социальное и экономическое неравенство должно приносить наибольшую выгоду беднейшим. Или предположим, что либеральные гражданские и политические права должны быть дополнены, как считают некоторые либералы, сторонники “государства социального обеспечения”, правом человека на “прожиточный минимум” или “достаточный уровень” таких основных благ, как кров, пища, здравоохранение и возможность образования. По крайней мере, некоторые виды дискриминационного перераспределения могут тогда считаться нарушением этих распределительных прав. Однако ничто столь отвлечённое, как право человека на частную собственность, как представляется, не может дать нам возможность различить, в каких из многочисленных и разнообразных конкретных случаев происходит дискриминационное перераспределение, а в каких – нет.

По сходным причинам, разнообразие видов дискриминационного перераспределения не может быть адекватно охвачено и конституционным правом равной защиты. История дискуссий по вопросу о значении этого права (например, в Соединенных Штатах и Канаде) наводит на мысль, что это понятие полезно настолько, насколько ему дается прежде всего процедурная интерпретация, которая приближает его к праву на суд в соответствии с законом76 . Если дело обстоит так, тогда сложно усмотреть, как право на равную защиту, как в отношении индивида, так и в отношении группы, может охватить все конкретные виды дискриминационного перераспределения.

Прежде всего, дискриминационное перераспределение может быть совершено большинством без какого-либо нарушения юридических и судебных процедур, поскольку несправедливым здесь является содержание политики, а не процесс, с помощью которого она совершается, или метод ее интерпретации или осуществления. В самом деле, именно на это и жаловались американские южане, например, Кэлхоун – то, что протекционистский тариф был принят в результате нормального законодательного процесса, было слабым утешением для тех, кто считал его дискриминационным. Южане боялись, что, как только баланс сил в Конгрессе Соединенных Штатов сместится в сторону Севера, они будут испытывать ещё большее дискриминационное перераспределение (как и уничтожение их “собственности”, состоящей из людей чёрного цвета кожи), причём полностью в рамках законной процедуры. Поэтому я думаю, что дискриминационное перераспределение – очень существенная несправедливость, которая вполне может оправдать отказ подчиняться политической власти; но она не может быть сведена к каким-либо нарушениям прав, в которых обычно либерализм видит оправдание такого отказа.

Но даже если дискриминационное перераспределение не предполагает явного нарушения прав личности, группы или штата, вроде тех, которые перечисляются в конституциях, приближающихся к либеральному идеалу, оно является нарушением фундаментальных условий “общественного договора”, и, следовательно, условий легитимности политической власти над теми, по отношению к кому оно совершается, а именно – что государство должно функционировать для подлинной взаимной выгоды. Иначе говоря, осуществление правительством властных полномочий легитимно, только если оно не эксплуатирует одну группу в пользу другой.

В некоторых отношениях понятие “отсутствие эксплуатации” предпочтительней понятия “взаимная выгода”. Хотя оба понятия неизбежно неопределенны, последнее к тому же и двусмысленно. То же самое перераспределение может быть взаимно выгодно или нет, в зависимости от того, по отношению к какому уровню благ измеряется эта выгода. Так, если за точку отсчёта будет взят тот низкий уровень благ, которые будут иметь каждая из обеих групп в ситуации полного отсутствия взаимодействия, тогда система может рассматриваться взаимно выгодной, даже если одна группа, не имея на то достаточных оснований, получает львиную долю от благ, возникающих из взаимодействия. Ясно, что необходимо нечто большее, чем взаимная выгода в этом узком значении. Однако, насколько большее – неясно.

Поэтому, я думаю, предпочтительней использовать понятие отсутствия дискриминации или отсутствия эксплуатации, поскольку оно подчеркивает, что если распределительная политика государства воздействует на разные группы по-разному, для этого должно быть весомое моральное оправдание. И хотя продолжительные споры о том, чего требует распределительная справедливость, свидетельствуют, что определить весомые моральные оправдания для дифференцированного отношения иногда бывает очень трудно, во многих реальных случаях всё же можно очень ясно видеть, что политика государства ведёт к систематически несправедливому распределению благ.

Условие, что перераспределение не должно быть эксплутационным, фундаментальное и общее условие. Поэтому и не удивительно, что, как мы только что видели, его нельзя полностью свести к относительно небольшому списку индивидуальных или групповых конституционных прав. Но если это так, тогда любая теория политической власти, которая ограничивает себя такими специфическими правами – неадекватна.

Ортодоксальная либеральная теория, по крайней мере, в её классических вариантах, которые не включают индивидуальных распределительных прав, несомненно обладает этим пороком. Таким образом, рассмотрев одно из наиболее часто встречающихся оправданий, предлагаемых сепаратистскими движениями – жалобы на дискриминационное перераспределение, мы – пришли к фундаментальному теоретическому положению: либеральная концепция условий, которые могут оправдать отказ в подчинении политической власти, должна быть расширена включением в их ряд несправедливого дискриминационного перераспределения. Говоря точнее, либеральная теория должна признавать, что группа, которая является жертвой дискриминационного перераспределения, имеет, по крайней мере, prima facie веское основание выйти из политического союза.

Имплицитной предпосылкой аргумента, исходящего из дискриминационного перераспределения, является то, что неспособность удовлетворить фундаментальное требование справедливого распределения на деле лишает государство права на территорию, где проживают жертвы этой несправедливости, и если они не имеют никакого другого пути избавиться от этой несправедливости, это дает им законное право на данную территорию.77  Эта предпосылка создает необходимую связь между основаниями в пользу отделения (дискриминационным перераспределением) и территориальным притязанием, которое необходимо должно входить составным элементом в аргументацию в пользу сецессии. Одна из причин, побуждающих нас принять эту посылку, состоит в том, что она артикулирует наши интуитивные представления о законности сецессии в некоторых наиболее важных и относительно бесспорных случаях.

Другими словами, если не принять этой посылки, аргумент с позиций дискриминационного перераспределения не будет убедителен; но если этот аргумент утрачивает значение, то невозможно понять, как можно оправдать сецессию в ряде случаев, относительно которых существует всеобщее убеждение, что она была оправдана. Рассмотрим, например, отделение тринадцати американских колоний в Северной Америке (которая включала и Канаду) от Британской империи. Строго говоря, это была сецессия, а не революция. Целью колонистов было не свержение британского правительства, а только отделение от империи части северо-американской территории. Главным оправданием американской независимости было дискриминационное перераспределение – британская политика меркантилизма систематически приносила выгоды метрополии за счет колоний. Не имея своего представительства в британском парламенте, колонисты вполне разумно заключили, что эта несправедливость будет сохраняться. Следовательно, если американская “революция” была оправдана, значит, существуют ситуации, при которых упорное сохранение государством несправедливого дискриминационного перераспределения вместе с отсутствием альтернатив сецессии как средства защиты от него, порождают законные притязания сепаратистов на территорию.

Однако, сила аргумента, исходящего из дискриминационного перераспределения, опирается не только на наши интуитивные моральные оценки таких случаев, как американская “революция”. Наоборот, мы можем объяснить нашу реакцию на такие случаи простым, но жестким правилом: легитимность государства – включая его законную юрисдикцию над территорией – зависит от его способности создать условия взаимодействия, которые не включают систематическую дискриминацию какой-либо группы. 7. Достижение большей эффективности

Следующий аргумент в пользу права на отделение, вероятно, должен быть особенно убедительным для тех “серьёзных” экономистов, которые привержены аргументации с позиций эффективности и, как правило, с презрением относятся к моральным доводам. Вкратце, этот аргумент заключается в том, что сецессия может быть оправдана, если разделение существующего политического союза будет способствовать повышению эффективности.

История дает множество примеров чрезмерно обширных империй, превышающих оптимальные размеры, в которых на данном уровне технологического и административного развития была возможна эффективно действующая власть. Наоборот, можно утверждать, что великие торговые города-государства эпохи Возрождения, включая Флоренцию, Венецию и Рагузу (современный Дубровник), в конце концов потеряли свою независимость и были включены в возникающие национальные государства по противоположной причине: они были слишком малы, чтобы защищать свои торговые пути78. Некоторые современные аналитики считают, что эта историческая тенденция может быть обратима и что успехи в телекоммуникационных технологиях, наряду с относительно стабильными международными отношениями эпохи после второй мировой войны, снова делают возможным существование чего-то вроде нового варианта городов-государств79. Кое-кто даже предсказывает исчезновение в результате этого национальных государств.

Вполне возможно, что одной из главных причин, по которым некоторые группы сейчас серьезно задумываются о сецессии, является то, что они считают, что перспективы мира достаточно благоприятны, чтобы вновь стали возможны небольшие по размеру политические союзы. Футуристические спекуляции, однако, не являются здесь моей целью. То, что меня интересует – это критическая оценка роли, которую может сыграть указание на эффективность размера в оправдании сецессии. Но прежде всего нужно разъяснить понятие эффективности.

Под “эффективностью” я здесь подразумеваю так называемую “оптимальность Парето”80. “Оптимальность Парето” – это характеристика состояния (или результата) системы распределения или, шире, системы взаимодействия, которая имеет распределительные аспекты. Состояние S1 системы считается “оптимальным” только в том случае, если система не может иметь альтернативного состояния S2, в котором, по крайней мере, один индивид был бы более богат, и ни один не был бы беднее, чем в состоянии S1. Состояние системы S1 по отношению к возможному альтернативному состоянию S2 будет, по Парето, “лучше”, если по крайней мере один индивид в S1 более богат, чем в S2, и нет ни одного, кто был бы беднее, чем в S2. Если в S1 все будут богаче, чем в S2, состояние S1 системы будет считаться “значительно лучшим” по сравнению с S2. Переход из состояния S1 в состояние S2 будет “улучшением” в том случае, если кто-нибудь в S2 будет богаче, чем в S1, и ни одного не будет беднее, и “значительным улучшением”, если в S2 все будут богаче, и никто не будет беднее, чем в S1.

Позволив себе значительное, но полезное упрощение, мы можем применить эти понятия не только к индивидам, но и к группам – к отделяющейся группе и к той, которой будет принадлежать,если сецессия завершится благополучно, оставшаяся часть территории государства. В таком случае, могут быть три сценария.

– Сценарий первый. Сецессия является, согласно формуле Парето, “значительным улучшением”. Обе группы, как отделяющиеся, так и остающиеся, становятся богаче по сравнению с положением до сецессии.

– Сценарий второй. Сецессия “оптимальна” для всей группы, состоящей как из отделяющихся, так и из остающихся; но только сепаратисты улучшают после сецесии свое положение, тогда как положение оставшихся и не ухудшается и не улучшается. В этом случае сецессия по формуле Парето будет “улучшением”, но не “значительным улучшением”.

– Сценарий третий. Сецессия – не “оптимальное” состояние для всей группы, состоящей из отделяющихся и остающихся, и соответственно, переход к ней не является “улучшением”. Сепаратисты оказываются после сецессии в лучшем положении, но остающиеся – в худшем.

В первом сценарии, как кажется на первый взгляд, полностью отсутствуют какие-либо проблемы. При нем не только никто ничего не теряет, а кто-то и приобретает; при нем приобретают все. Таким образом, кто может разумно возражать против такой сецессии? Однако вопрос не так прост. Нельзя упускать из виду возможность, что остающаяся группа может иметь право собственности на территорию, которую сепаратисты хотят отделить от союза. Но если отдельный человек или группа имеют право собственности на что-либо (скажем, на участок земли), тогда они имеют и моральное право и власть или отдать ее (посредством покупки, обмена, дарения и т.д.), или сохранить свое владение, вне зависимости от того, выгодно это, или нет. Хотя обладание правом, как правило, выгодно, но право позволяет тому, кто его имеет, действовать и таким образом, который отнюдь не увеличивает его благосостояния. (Например, если вы владеете участком ничего не стоящей земли, с которого вы должны ещё платить налоги, тот факт, что вы даже улучшите свое положение, если я заберу его у вас, ещё не даёт мне право сделать это. Поскольку вы являетесь собственником, это ваше дело – отказаться от него, или сохранять его). Таким образом, даже в первом сценарии, наиболее благоприятном из всех трех, соображения эффективности не могут быть решающим доводом для оправдания сецессии. Они могли бы быть решающим доводом, только если бы остающиеся не имели законного права на отделяемую территорию, или если бы они имели это право, но решили от него отказаться. Конечно, в первом сценарии соображения эффективности могут привести к тому, что одна группа согласится разрешить другой отделиться; но если первая группа имеет законное право на отделяемую территорию, то именно её согласие на отказ от этого права, а не тот факт, что такой отказ является эффективным, оправдывает сецесию.

Тот же вывод можно сделать, a fortiori, и из второго сценария. Здесь сепаратисты не могут даже ссылаться на то, что сецессия принесет выгоду остающимся, но лишь на то, что она не ухудшит их условия. Если остающиеся имеют законное право на отделяемую территорию, тогда тот факт, что сецессия принесла бы выгоду сепаратистам, не ухудшая положение остающихся, её не оправдывает. Мы можем очень осуждать остающихся, когда они отказываются позволить сепаратистам получить выгоду, причём – не за их счёт, за их зависть и жадность, но мы не можем сделать вывод, что сепаратисты имеют право отделиться без их разрешения.

К тем же выводам в полной мере можно прийти и в третьем сценарии. В этом случае аргументации, исходящей из эффективности, вообще нет места (если группа остающихся принимает участие в оценке выгод и ущерба), потому что состояние, возникающее в результате сецессии, не является, по формуле Парето, “улучшением” по отношению ко всей группе. “Улучшением” оно является только для отделяющихся. И ясно, что ссылка на эффективность в этом случае не является моральным оправданием для тех, кто стремится улучшить своё положение за счёт других.

Вывод, который можно сделать из этих трех сценариев, состоит в том, что соображения эффективности играют подчиненную роль в оправдании сецессии. Моральные соображения, и ещё больше – законные притязания на территорию ограничивают роль аргументации, исходящей из эффективности81. 8. Самоопределение в чистом виде,
или националистическая аргументация

Одно из самых частых и наиболее возбуждающих страсти оправданий сецессии – апелляция к праву на самоопределение “народов”. При этом интерпретируется оно обычно таким образом, что становится равнозначно так называемому нормативныму принципу национализма. На мой взгляд, это одно из наименее основательных оправданий.

Нормативный принцип национализма, как я его понимаю, гласит, что каждый “народ” имеет право на свое собственное государство, или, как его излагает Эрнест Геллнер, что политические и культурные (или этнические) границы должны совпадать82. Другими словами, самоопределение жестко истолковывается как полная политическая независимость – то есть полный суверенитет.

Организация Объединенных Наций в нескольких документах официально подтвердила право на самоопределение. Например, Резолюция Генеральной Ассамблеи 1514 смело провозгласила, что “все народы имеют право на самоопределение; на основании этого права они свободно определяют свой политический статус и свободно выбирают путь своего экономического, социального и культурного развития”. Слова “свободно определяют свой политический статус”, в которых отсутствуют какие-либо ограничивающие определения, предполагает, что “самоопределение” здесь понимается во вполне определенном смысле, как необходимость или, по крайней мере, возможность политической независимости. Это, в свою очередь, как представляется, должно подводить Организацию Объединенных Наций к выводу, что каждый “народ” имеет право отделиться, если сецессия необходима для достижения его полной политической независимости.

Устав Организации Объединенных Наций (Статья 1, параграф 2 и Статья 55), Международная конвенция Объединенных Наций по Гражданским и Политическим Правам и Международная конвенция Объединенных Наций по Экономическим, Социальным и Культурным Правам также провозгласили право на самоопределение для всех народов.

Первая сложность, которая возникает при рассмотрении этих текстов, заключается в определении понятия “народ”. Предположим, мы определим “народ” как этническую группу с общим языком, традициями и культурой. Но каждый из этих критериев далеко не очевиден. Вопрос о том, что считать различными диалектами одного и того же языка, а что отдельными языками, поднимает целый комплекс сложнейших теоретических и метатеоретических проблем лингвистики. В истории многих этнических групп были частые культурные разрывы, вливание новых культурных элементов извне и периодические ассимиляции и отделения от других групп. Что еще хуже, если термин “культура” интерпретируется достаточно широко, тогда нормативный принцип национализма отрицает легитимность любого государства, в котором существует культурный плюрализм (если только народы, входящие в него, сами добровольно не отказались от права на собственные государства). Однако культурный плюрализм считается определяющей чертой современного государства, или, по крайней мере, современного либерального государства. Кроме того, поскольку количество этнических или культурных групп или народов не фиксировано и может возрастать, нормативный националистический принцип становится оправданием неограниченной политической фрагментации.

Но это ещё не все. Даже помимо нестабильности и экономических издержек, которые породит такая бесконечная фрагментация, существует ещё более серьезное возражение нормативному принципу национализма, убедительно изложенное Эрнестом Гелльнером:

“Скажем проще: на земле существует огромное число потенциальных наций. Наша планета, между тем, обладает пространством, в котором могут разместиться только ограниченное количество независимых или автономных политических образований. И любой разумный расчет покажет, что количество потенциальных наций намного больше, чем количество потенциальных жизнеспособных государств. Если этот аргумент или эти вычисления верны, то просто невозможно удовлетворить, во всяком случае одновременно, все националистические стремления. Удовлетворение одних будет означать ущемление других. Этот аргумент неизмеримо усиливается, если мы учтём, что очень многие потенциальные нации в этом мире живут, или жили до последнего момента, не компактными территориальными образованиями, но сложным образом перемешавшись друг с другом. Из этого следует, что территориальное политическое образование может стать этнически однородным только, если оно уничтожит или выселит или ассимилирует другие национальности”83. 

Далее Геллнер заключает, выражая это в предельно осторожной форме, что нежелание народа испытывать такую судьбу “может создать большие сложности при осуществлении националистического принципа”. Таким образом, нормативный принцип национализма должен быть отвергнут не потому, что он слишком непрактичен или претворение его в жизнь с экономической точки зрения слишком дорого. От него следует отказаться, потому что слишком высоки моральные затраты даже одной только попытки его осуществления.

Очень важно увидеть, что эта критика принципа самоопределения имеет решающее значение только в отношении жесткой версии этого принципа, равнозначной нормативному принципу национализма, требующему для каждого народа (этнической группы) собственного полностью независимого государства. Ибо эта критика сосредотачивается на неприемлемых следствиях предоставления права на самоопределение всем “народам”, исходя из допущения, что самоопределение означает полную политическую независимость, суверенитет.

Однако, как было замечено некоторыми исследователями, понятие “самоопределение” туманно или, скорее, двусмысленно, поскольку существует множество видов и степеней политической независимости, которых может добиться “народ”. Например, при определенных условиях группа может считать, что она достигла цели самоопределения, если она обеспечила себе право использовать собственный язык в качестве официального, или если ее территория признана в качестве провинции (или штата) в пределах федерации, или если представителям группы предоставлено право вето на конституционные изменения или на важные области федерального законодательства. “Самоопределение” не обязательно означает полный суверенитет и, следовательно, признание права на самоопределение само по себе ещё не подводит нас к утверждению, что каждая группа, к которой применяется принцип самоопределения, имеет право на отделение.

Но если этот предполагаемый принцип самоопределения народов является или слишком неопределенным, чтобы его можно было применять, или вызывающим самые серьёзные возражения (когда он жестко определяется как право на полную независимость и, следовательно, сецессию), то почему же он так популярен и долговечен? Я думаю, что сила морального воздействия этого принципа связана именно с его неопределенностью. Он является своего рода вместилищем для ряда возможных принципов, конкретизирующих различные виды и степени независимости. Эти более определённые принципы не являются выражением одной фундаментальной ценности, называемой самоопределение. Вместо этого, моральная сила любой конкретизации самоопределения зависит от тех базовых ценностей, которым в данном контексте может служить претворение в жизнь принципа самоопределения. Как только эти базовые ценности будут установлены, станет возможно в значительной степени обойтись без принципа самоопределения с его опасной неопределенностью и сосредоточить внимание на более определенных аргументах в пользу сецессии (или в пользу более ограниченных форм политической независимости).

При определенных обстоятельствах достижение большей степени самоопределения может оказаться единственным способом для группы защитить себя от 1) разрушения своей культуры, 2) геноцида в буквальном смысле слова, или 3) различных несправедливостей, объединяемых в понятии этнической дискриминации, включая нарушения гражданских и политических прав, которыми должны быть обеспечены все граждане вне зависимости от их национальности, а также от того, о чём мы ранее говорили как о дискриминационном перераспределении. Поскольку нас здесь интересуют различные доводы, оправдывающие сецессию, в следующих частях этой главы я рассмотрю 1) аргумент с позиции сохранения культуры и 2) аргумент с позиции самозащиты, как оправдания такой крайней формы самоопределения, какой является сецессия. Аргумент 3 уже частично был рассмотрен в разделе о дискриминационном перераспределении. Один из выводов этого раздела заключался в том, что признает ли это ясно либеральная доктрина оправданного сопротивления государству или нет, дискриминационное перераспределение является серьезной несправедливостью и его следует включить в число оснований для оправданного сопротивления. Было также отмечено, что возможность морально оправданной сецессии как формы такого сопротивления дискриминационному перераспределению зависит, в конечном счете, от того, может ли необходимость освободиться от дискриминационного перераспределения создать законные претензии на территорию (более веские, чем любые притязания на неё других).

Сходным образом, возможность оправдания нарушениями гражданских и политических прав членов этнических групп не только революции, как это допускает либеральная доктрина, но и сецессии, зависит от двух обстоятельств: во-первых, от того, существует ли другой практически осуществимый и морально допустимый способ избавления от этих несправедливостей без отделения территории; во-вторых, если его не существует, порождает ли практическая необходимость отделения территории с целью избежания несправедливости моральное право на эту территорию. Эти сложные проблемы заслуживают особого внимания и будут рассмотрены позже. Однако в настоящий момент может быть предложен следующий гипотетический вывод: аргумент с позиции самоопределения может быть понят или как апелляция к самоопределению для всех народов или этнических групп в качестве фундаментальной ценности, или как нечто, имеющее инструментальную ценность для обеспечения других, более базовых ценностей, как сохранение культуры, выживание или справедливость. В первом случае принцип самоопределения должен быть отвергнут, по крайней мере, в той степени, в какой он жестко интерпретируется как право на отделение. Во втором варианте мы можем оставить в стороне аргумент с позиции самоопределения и сосредоточиться на изучении тех аргументов, к которым он сводится.

Прежде чем мы перейдем к этим аргументам, стоит отметить одну важную связь между националистическим аргументом в пользу сецессии и аргументом, исходящим из дискриминационного перераспределения. Как было замечено ранее, не только бедные, но и богатые могут претендовать на роль жертв дискриминационного перераспределения и стремиться избежать продолжения этой несправедливости с помощью отделения. Именно на этом основании многие словенцы, например, выступали за отделение своего региона от более бедных и менее развитых территорий Югославии.

Однако, тот же народ может полностью согласиться с политикой, которая перераспределяет богатство от богатых к бедным в пределах своего собственного региона. Из этого следует, что представление группы о себе как о жертве дискриминационного перераспределения отчасти будет зависеть от того, как она понимает границы собственной идентичности: считает ли она тех, кому правительственной политикой перераспределения передаётся часть ее ресурсов, своими или чужими. Так, успех воссоединения Германии в громадной мере зависел от того, что западные немцы считали огромное перемещение их материальных ценностей к восточным немцам перераспределением в пределах одного народа, чем-то вроде того, когда более богатые члены семьи помогают своим менее успешным родственникам. Чем больше идентификация жертвователей с получателями, тем, очевидно, менее вероятно, что жертвователи будут считать, что они терпят несправедливость дискриминационного перераспределения.

Таким образом, с одной стороны, наличие или отсутствие чувства этнической идентичности могут определить, возникнет ли проблема дискриминационного перераспределения и, следовательно, будет ли она порождать сепаратистское движение. С другой стороны, политика дискриминационного перераспределения может способствовать возникновению у группы ощущения своего отличия и желания образовать независимое государство – члены группы могут прийти к сознанию общей идентичности частично на основе ощущения, что все они являются жертвами одного и того же врага. Процесс, в ходе которого группа становится силой, стремящейся к своему собственному государству, обычно очень сложный. В ходе него политическая и литературная элита формируют сильное чувство идентичности, убеждая народ, что экономически трудное положение, в котором он пребывает, является результатом этнической дискриминации, причём продолжающаяся дискриминация может препятствовать ассимиляции, не давать обделенной группе потерять свою этническую идентичность. И когда члены группы поймут, что они отстранены от экономического прогресса, доступного другим, то блага, которые им дает членство в их особой этнической культуре, могут стать для них ещё более важными. А это в свою очередь может подвигнуть их к стремлению получить политическую автономию, чтобы сохранить свою особую культуру.

Однако в некоторых случаях сепаратистское движение может быть мотивировано желанием сохранить особую культуру, даже если члены группы уже не являются жертвами дискриминационного перераспределения или других видов дискриминации. Очевидно, именно так сложилась ситуация в Квебеке. Некоторые, возможно, большинство жителей Квебека, поддерживающих сецессию, делают это ради сохранения культуры, а не из-за дискриминационного перераспределения или другой несправедливости, хотя большинство, вероятно, утверждали бы, что они испытывали серьезную дискриминацию вплоть до совсем недавнего времени. По этой причине проблему сохранения культуры стоит обсуждать саму по себе, в качестве независимого аргумента в пользу сецессии, даже если во многих конкретных случаях потребность в сохранении культуры тесно связана с недовольством дискриминационным перераспределением. 9. Сохранение культур

Иногда можно столкнуться с утверждением, что необходимость сохранения культуры может сама по себе быть оправданием сецессии. Вновь в качестве примера может служить Квебек. Мичлейкское соглашение, как уже говорилось, содержало специальное положение, признающее за французской Канадой статус “особого общества”, и одна из причин этого – в том, что включение такого положения считалось необходимым для сохранения особой культуры этой провинции. Однако, такая конструкция этого аргумента может показаться слишком безликой и абстрактной. Его подлинная сила состоит в идее, что люди, принадлежащие к какой-либо культуре и считающие, что ей угрожает исчезновение, чувствуют, что опасности подвергается их собственная идентичность, что, потеряв свою культуру, они потеряют самих себя, или значительную часть того, что они в себе больше всего ценят.

Чтобы оценить это оправдание сецессии, необходимо предпринять два усилия. Во-первых, мы должны исследовать ценность сохранения культуры и попытаться определить ее пределы и границы. Во-вторых, мы должны выяснить, существуют ли другие, менее радикальные, чем сецессия, способы необходимой защиты культуры. Что принять за необходимую защиту культуры, будет зависеть от того, насколько ценным является сохранение культуры, а это, в свою очередь, будет зависеть от того, что составляет ценность культуры.

Согласно точке зрения, которой я здесь придерживаюсь, основная ценность культуры более точно определяется как ценность участия в культуре. Другими словами, ценность культуры состоит прежде всего в ее вкладе в жизни индивидов, которые к ней принадлежат. Конечно, ценность культуры будет ещё больше, если она обогащает и жизни других, кто непосредственно в ней не участвует, но извлекает пользу от непрямых контактов с ней.

Ключевой момент здесь заключается в том, что, какую бы ценность культура не имела, это – ценность для индивидов. Однако чрезвычайно важно подчеркнуть, что это не предполагает “индивидуалистического” понимания ценности в неприемлемом значении этого столь злоупотребляемого термина. Сказать, что культура есть благо только в связи с тем вкладом, который она вносит в жизни отдельных индивидов, не значит предположить, что благо этих индивидов эгоистично, и что участие в культуре является для них ценностью исключительно инструментальной. Ничто из этого не подразумевается, хотя критики либерального “индивидуализма” зачастую предполагают, что он утвеждает именно это.

Существуют два пути, по которым участие в культуре может принести благо для индивида. Только в одном из них участие в культуре действительно не квалифицируется как благо само по себе. И не в одном из них благо участия в культуре не зависит от предположения, что индивид эгоистичен, или что это благо исключительно эгоистично.

Во-первых, как мы уже видели, Кимлицка верно заметил, что участие в культурном сообществе может быть жизненно важным для индивида, поскольку оно дает ему значимый контекст выбора. Этот важный вопрос требует, однако, большей разработанности, чем у Кимлицка. Культура не только предоставляет индивиду ограниченный набор альтернативных целей, спасая его тем самым от паралича, порождаемого бесконечным числом возможностей; но также делает это так, что наделяет определенные выборы смыслами, позволяющими индивиду идентифицироваться с ними, и быть ими мотивированным. Наконец, культура помогает связать то, что иначе было бы обрывочными целями, в единое, интегрированное целое, предлагая идеалы целостности и непрерывности не только на протяжении этапов человеческой жизни, но и на протяжении поколений. Без контекста значимого выбора, который обеспечивает культура, индивид может считать, или что вообще ничего не стоит делать, поскольку все возможно, или что жизнь – это серия отдельных эпизодов выборов, ценность каждого из которых при этом уменьшается из-за своей абсолютной несвязанности с другими. Перспектива выбора может казаться настолько ровной и однообразной, что само движение станет бессмысленным и ощущение, что жизнь – это путешествие, в котором мы проходим определённые значимые этапы, может исчезнуть. Допуская некоторое упрощение, мы можем сказать, что первый источник ценности культуры состоит в предоставлении соответствующей структуры для стремления индивида прожить хорошую жизнь. Повторим: ничто в этом определении первого источника ценности культуры не предполагает, что содержание целей индивида эгоистично и эгоцентрично.

Кимлицка, однако, не отметил – и это делает его точку зрения уязвимой для обвинений в излишнем индивидуализме, – что участие в культуре является ценным также и потому, что, по крайней мере для большинства индивидов, принадлежность к сообществу сама по себе является важной составной частью содержания хорошей жизни, а не только частью ее структуры. Общественная жизнь, по крайней мере, для многих людей является фундаментальным самоценным благом, а не только структурным условием для успешных поисков других благ или средством их приобретения. И чаще всего наиболее важным в жизни индивида сообществом является культурное (а не политическое, профессиональное и эстетическое) сообщество. В либерализме или в его понимании человеческого блага нет ничего, чтобы помешало бы признать эту базовую истину84. 

Но сторонники аргумента, который мы здесь исследуем, должны пойти дальше утверждения, что участие в культуре и, следовательно, сохранение культуры, есть благо. Они должны показать, что существует право на сохранение культуры, и что это право оправдывает сецессию. Однако это предполагаемое право, если оно существует, не может быть правом на культурное статус кво – правом на сохранение культуры в том виде, в каком она существует на сегодняшний день. Ведь основой предполагаемого права является благо, которое дает для индивида участие в культуре, а это благо не предполагает неизменяемой культуры.

По той же причине признание ценности участия в культуре не может ещё означать признание права на постоянное существование какой-либо определенной культуры. Ведь для индивида важна возможность принадлежать к какой-то, той или иной культуре, а не возможность принадлежать до бесконечности к какой-либо определенной культуре.

Конечно, на практике это разграничение не имеет такого большого значения, поскольку индивид, чья культура гибнет, часто оказывается не в состоянии в полной мере принять участие в другой культуре. Примером этому могут служить некоторые представители так называемых “коренных” народов, включая и некоторых североамериканских индейцев. Воздействие культуры и технологии белых в ряде случаев сделало их традиционную культуру нежизнеспособной, или, по крайней мере, нанесло ей такой ущерб, что участвие в ней больше не дает индивиду прежней пользы, а скорее порождает много серьезных трудностей. Однако, по ряду причин, включая и позорные факты несправедливости и пренебрежения, те, чьи культуры понесли особенно сильный ущерб, были также отстранены от подлинной ассимиляции в культуру, которую принесли белые85.  Но так происходит не всегда. В некоторых случаях индивиды могут покинуть тонущий корабль одной культуры и сесть на другое, обладающее лучшими мореходными качествами судно культуры.

К несчастью, представители умирающей культуры не всегда хотят оставить ее и принять новый стиль жизни, даже если это для них возможно86. Такого рода ситуации, к сожалению, очень распространенные, создают страшную моральную дилемму. Рассмотрим случай “туземной” культуры, смертельно раненой вторжением “цивилизации”, поскольку разрушена материальная база её образа жизни. (Так произошло, например, когда были уничтожены стада бизонов, составлявшие материальную базу культуры индейцев прерий.) Без этой материальной базы, которую уже нельзя восстановить, культура не в состоянии обеспечивать на достаточном уровне блага, делающие участие в ней ценным и сохранение которых дает основание для сецессии или иной формы политической автономии, или даже для предоставления группе каких-то особых прав. На деле, любые попытки продлить жизнь умирающей культуре не только обречены на неудачу, но и ещё больше ухудшат положение людей, принадлежащих к ней, препятствуя их ассимиляции в “цивилизованную” культуру. Однако члены группы тверды в своем стремлении сохранить свою культуру. Они напоминают людей, которые отказываются от того, чтобы их спаcли с их тонущего судна, потому что это их судно, и любые другие кажутся им чужими и ненадежными. Вместо этого они требуют, чтобы мы снабдили их досками и насосами (особыми правами групп, большей автономией и/или другими возможностями) для поддержания на плаву судна, которое мы имеем все основания считать обреченным. Дилемма заключается в следующем: должны ли мы уважать их желание и оказывать помощь, которая, как мы не без оснований считаем, только принесет им вред, или мы должны действовать так, чтобы содействовать их благосостоянию, даже если это означает отказ им в их выборе?

Заметим, что эта дилемма сохраняет своё значение даже для убежденных противников патернализма. Даже если кто-нибудь готов позволить людям, способным отвечать за свои поступки, погубить самих себя, совсем иное дело – предоставить им средства следовать по пути, который не даст их детям, а также последующим поколениям достичь благ участия в жизнеспособной культуре. Эта проблема заслуживает большого внимания, чем мы можем ей здесь уделить. Несмотря на все сложности, которые в связи с этим возникают, я хочу чётко выделить свою главную мысль: существует ограничение на право сохранять культуры. Поскольку ценность участия в культуре не ограничена участием в какой-либо одной определенной культуре, и поскольку индивиды, культура которых находится на грани исчезновения, в некоторых случаях способны успешно присоединиться к другой культуре (по крайней мере, если они получат необходимые для этого ресурсы), не существует, строго говоря, права на бесконечное существование какой-либо одной определенной культуры.

Есть и другая причина, почему право на сохранение культуры не может быть понято как право на всё, включая сецессию, что может потребоваться для бесконечного поддержания жизни любой культуры. Как было видно из нашего обсуждения самоопределения в чистом виде или националистического аргумента в пользу сецессии, на земле может просто не быть достаточно места и других ресурсов для того, чтобы любая культура имела свою собственную автономную территорию. А аргумент с позиции сохранения культуры как аргумент в пользу сецессии предполагает, что культура, чтобы продолжать свое существование, нуждается в собственной автономной территории.

Еще одно важное ограничение на предполагаемое право на сохранение культуры состоит в том, что некоторые культуры могут быть настолько противоречащими нашей морали, что не может быть и речи о какой-либо их защите, тем более путём предоставления им территории. На самом деле, некоторые культуры настолько ужасны, что они могут и должны быть уничтожены. Было бы странно, например, если бы кто-нибудь стал утверждать, что нацисты имели право на сохранение своей культуры. Между тем нацизм, который включал в себя определенные понятия о семье, об отношениях индивида и общества, о добродетели, и который обладал собственными эстетическими и художественными формами, кажется, вполне подходит под определение культуры. Таким образом, если существует право на сохранение культуры, им могут обладать только те культуры, которые не находятся за чертой морали.

Наконец, важно понять, что аргумент с позиции сохранения культуры предполагает, что необходимость сохранения культуры обладает таким моральным весом, что порождает законные территориальные притязания, которые оправдывают сецессию. Этот аргумент, следовательно, не исходит из уже существующих претензий на территорию. Вместо этого, такие претензии из него выводятся.

В этом отношении аргумент в пользу сецессии с позиции сохранения культуры противоположен аргументу с позиции восстановления справедливости, который будет рассмотрен ниже. Последний аргумент оправдывает сецессию как возвращение территории, которая была несправедливо отнята (как в случае с аннексией СССР Литвы, Латвии и Эстонии) и, следовательно, основывается на уже наличествующей претензии на территорию. Если необходимость сохранения культуры должна считаться независимым оправданием сецессии, тогда следует показать, что, по крайней мере, при определенных условиях эта необходимость порождает законные претензии на территорию при отсутствии каких-либо их исторических оснований (как в случае с аргументом восстановления справедливости). И если аргумент должен достичь цели, он, как минимум, должен установить, что автономный контроль над территорией необходим практически – что это единственный эффективный способ сохранить культуру.

Имея в виду эти ограничения права на сохранения культуры, мы должны затем задаться вопросом, нет ли других, менее дорогостоящих способов защиты данной культуры. И поскольку нас особенно интересует место сецессии в либеральной теории, мы должны попытаться определить в частности, какие средства для защиты подвергающихся опасности культур имеет в пределах своих границ государство с либеральным строем. Поскольку аргумент с позиции сохранения культуры предполагает, что при определенных обстоятельствах для выживания культуры необходим контроль над территорией, возникают следующие вопросы: а) каким образом группа может достичь каких-либо форм контроля над территорией, отличных от полного территориального суверенитета, который достигается сецессией? б) будут ли эти альтернативные формы контроля достаточны для того, чтобы предоставить подвергающимся опасности культурам любую защиту, на которую они имеют право?

Существуют по крайней мере два главных механизма контроля над территорией (кроме сецессии), доступных в рамках либеральной системы. Первый уже есть во всех либеральных обществах – это законы о собственности и о контракте. Эти законы дают возможность членам различных групп, включая группы, представляющие отдельные культуры, объединить индивидуальную собственность в коллективную, в совместное владение. На протяжении истории либеральных обществ некоторые группы именно так и поступали и делали они это отчасти из осознания того, что коллективный контроль над недвижимостью необходим для сохранения определенных, разделяемых ими целей и стилей жизни. За примерами далеко ходить не приходится, здесь достаточно упомянуть только два: религиозные ордена, которые основывали монастыри, и такие группы, как Общество Охраны Природы, которое покупает землю, чтобы препятствовать ее использованию, угрожающему живой природе. Короче говоря, индивидуальные права собственности и контракта, фундаментальные для либеральных обществ, могут быть использованы для создания таких прав групп, которые предоставят им значительный уровень контроля над землей и ее природными ресурсами. Конечно, права собственности, которые могут приобрести группы таким способом – это ещё не территориальный суверенитет, но, по крайней мере, в некоторых случаях и этот, более ограниченный тип контроля может быть достаточным. Будет ли он на самом деле достаточен, зависит от характера данной культурной группы и от того, насколько сохранение её отличительных черт связано с её контролем над территорией.

Некоторые (как, например, Кимлицка) считают, что возможностей обычных законов о собственности и контрактах не всегда достаточно для обеспечения культуры, находящейся на грани исчезновения, необходимым контролем над землей и ресурсами. Поэтому они предложили другую форму контроля, не характерную для современных либеральных режимов – особые права групп. Они могут быть разного рода. Но в каждом случае они будут предназначены для обеспечения особой защиты нуждающихся в ней культурных меньшинств. Например, как мы уже это отмечали, индейцы могут получить право ограничивать участие в голосовании на занимаемой ими территории неиндейцев условием особо длительного проживания здесь, чтобы помешать созданию избирательного большинства, которое могло бы принять законы, подрывающие индейскую культуру. Или же племена могут получить право требовать, чтобы их дети изучали в государственных школах свой родной язык, для чего им могут быть выделены государственные фонды. Однако ни один из этих подходов не связан непосредственно с проблемой контроля над территорией и его влиянием на сохранение культуры.

В противоположность этому культуры меньшинств могут быть защищены и предоставлением им особых групповых прав собственности. Это может быть сделано наделением правительственных органов этих меньшинств (например, правительств племён у индейцев) правом издавать особые законы о собственности, которые ограничивали бы возможность индивидов или групп, принадлежащих к данному меньшинству, отчуждать землю. Как мы уже видели, в сущности, это является как бы правом на ограничение права частной собственности, свободы отдельного члена данной общины покупать и продавать то, что ему принадлежит.

Выражая то же самое не в терминах ограничения, в терминах предоставления права, мы можем сказать, что это равнозначно предоставлению группе меньшинства или ее органам власти возможности создавать новые права коллективной собственности непосредственно, а не путём слияния воедино обычных индивидуальных прав на собственность и контрактных прав членов данной группы в общем предприятии. Если это особое право, предоставленное органам власти меньшинства, позволяет создать новые права коллективной собственности (или ограничить существующие до этого права индивидуальной собственности) решением большинства, или любым другим способом, не предполагающим единогласия, защита территории и, следовательно, культуры этим способом может оказаться проще, чем при помощи обычных прав собственности и контракта, требующих добровольного согласия всех заинтересованных сторон. Избежание требования единогласия может оказаться определенным преимуществом особых прав группы на собственность над индивидуальными правами. (Но цена этого преимущества состоит в том, что индивид лишается своего права вето на решения, касающиеся использования земли, которое предоставляло ему индивидуальное право собственности.)

Еще один способ защитить культуру меньшинства – предоставить этому меньшинству власть препятствовать вступлению на его территорию не членов данной группы и налагать пошлины на выход своим членам, которые хотят покинуть группу. Например, вместо того, чтобы запрещать продажу земли, принадлежащей индейцам, неиндейцам, правительства племен могут просто назначить дополнительный налог на сделки с недвижимостью, в которых одна из сторон – неиндейцы, и особые налоги на неиндейцев, которые арендуют землю или жилище на индейской территории. И для того, чтобы отбить охоту у индейцев оставлять земли, на которых они сосредоточены, что может привести к исчезновению необходимой для поддержания культуры массы населения, правительства племен могут обложить налогом выход из общины и/или прибыли от продажи собственности оставляющими свою территорию членами группы.

Общее во всех этих методах – то, что они представляют собой попытки поддержать условия, которые считаются необходимыми для сохранения культуры меньшинства. Каждый из них включает в себя предоставление данной группе (действующей через свои органы власти) права на ограничение прав, в иных условиях принадлежащих индивидам. При этом иногда группы приобретают контроль над территорией, в той или иной степени приближающийся к территориальному суверенитету. В той степени, в какой эти особые права на ограничение прав осуществляются властью большинства данной группы, они могут считаться примером самоограничения группы – то есть, ограничения ею свободы своих членов ради коллективного блага поддержания своей культуры. Самоограничение может оказаться важным средством сохранения общих ценностей.

Пока мы отметили только то, как особые права на ограничение въезда и выезда людей на территорию культурного меньшинства и свободы отчуждения земли на этой территории могут помочь в защите культуры меньшинства. Но некоторые меньшинства жалуются, что выживанию их культур угрожает не столько вторжение людей чужой культуры, сколько вторжение чужих стилей жизни и чужих культур.

Но если причина, по которой меньшинство стремится к сецессии, состоит в желании контролировать границы своей территории с целью ограничить влияние чужих культур, то ведь эта цель может быть достигнута и менее радикальными мерами, чем сецессия. Например, властям племени или руководству религиозной общины, проживающей на определенной территории, как Амиши или Меннониты, могут быть даны полномочия издавать законы, которые создают барьеры для проникновения чуждых культурных влияний. Некоторые коммунитаристские авторы, включая Майкла Занделя, предлагали как раз эту меру. Зандель предложил дать отдельным сообществам возможность защищать себя от действий, которые “бросают вызов их образу жизни”87 , например, от распространения на их территории “порнографии”. Другими словами, так же как существуют способы защиты территориальной базы культуры, отличающиеся от достижения полного суверенитета через сецессию, так могут быть и отличные от сецессии способы защиты культуры от разрушительных чужеродных культурных влияний.

Эти различные возможности ставят либеральную политическую теорию перед важным и сложным вопросом – вопросом, который, насколько я знаю, никогда не ставился и тем более не получал ответа. Что более предпочтительно с точки зрения либеральных ценностей свободы и терпимости – наделить местные сообщества в пределах государства правом ограничивать права индивидов (например, на частную собственность или свободу слова) или позволить сообществам, которые стремятся к этому, отделиться от государства (или даже потребовать этого!)?

Первый ответ, который приходит в голову: очевидно, что либеральным ценностям более соответствует позволить такой группе отделиться, чем подвергнуть опасности индивидуальную свободу и терпимость в пределах либерального государства! Однако с либеральной точки зрения, вторая альтернатива имеет одно явное преимущество: если либеральное государство сохранит контроль над въездом и выездом из территории нелиберальных анклавов в пределах своих границ, тогда отдельные индивиды будут иметь некоторую свободу выбора, участвовать им в этих сообществах или нет. Напротив, если нелиберальным сообществам будет позволено отделиться (или их даже будут поощрять к этому), то и контролировать въезд и выезд из своей территории будут они сами. Хотя либерализм защищает право на эмиграцию, признание суверенитета, сопровождающее признание сецессии, предполагает по крайней мере de facto большую степень контроля отделившейся группы над въездом и выездом, чем это возможно, если группа остается в пределах либерального государства.

Таким образом, по крайней мере, с либеральной точки зрения, есть основания для предпочтения несепаратистских методов сохранения культур меньшинств – даже если некоторые из них предполагают ограничения либеральных индивидуальных прав. Как мы только что видели, существует целая серия мер, начиная с особых законов о собственности и правах меньшинств на использование своего языка и кончая конституционными правами нуллификации и правами группы на вето, которые могут помочь сохранить культуры меньшинств, не прибегая к такому радикальному средству, как отделение от государства. По этой причине аргумент в пользу сецессии с позиции сохранения культуры имеет ограниченное значение. Его сторонники должны показать неадекватность стратегий сохранения культуры, которые используют индивидуальные права и различные особые права групп меньшинств. Необходимость сохранения культурной идентичности может оправдать сецессию, только если использовать эти альтернативы по каким-либо причинам невозможно, или если государство отказывается их применять. Вопрос о том, будет или нет право на отделение в отличие от комбинаций индивидуальных прав и прав групп лучше защищать меньшинства, не имеет общего ответа. Ответ этот зависит от конкретных обстоятельств.

Следует признать и другое, более фундаментальное ограничение аргумента с позиции сохранения культуры. До сих пор я утверждал только, что существуют альтернативы сецессии для сохранения культур, и что либерализм при прочих равных условиях должен скорее поддерживать несепаратистские альтернативы. Позже, когда антисепаратистские аргументы будут рассматриваться более детально, мы рассмотрим и серьезное возражение против идеи права группы на отделение, когда цель сецессии состоит в установлении нелиберального государства, которое ограничивает возможности своих граждан выйти из него. Я буду тогда разрабатывать аргумент, который сейчас излагаю лишь в самой краткой форме: с либеральной точки зрения обязанность защитить будущие поколения от режима, который нарушал бы их права, одновременно не позволяя вырваться из него, может быть важнее любых, самых веских оправданий сецессии. Сила этого аргумента – в отличии между разрешением сознательным индивидам лишить себя собственной свободы и разрешением им окончательно лишить свободы других без их на то согласия.

Ранее отмечалось, что если аргумент, который сейчас обсуждается, должен служить независимым оправданием сецессии, нужно показать, что, по крайней мере, при определенных условиях необходимость для группы сохранить свою культуру может дать ей право на территорию; то есть, эта необходимость может сделать оправданным притязание на территорию, которое до этого не имело никаких оснований. При этом, очевидно, следует различать две разные ситуации. Государство, от которого пытаются отделиться те, кто стремится сохранить свою культуру, может или иметь законное право на отделяемую территорию, или его не иметь. В первом случае вряд ли можно сказать, что необходимость сохранения культуры, даже если никакие другие средства не имели успеха, лишает государство права на территорию и как бы передаёт это право сепаратистам. Такой принцип был бы неприемлем, по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, это слишком несерьезное отношение к законным территориальным притязаниям. Во-вторых, поскольку понятие культуры и, следовательно, культурной группы достаточно широко и неопределенно, применение этого принципа привело бы к немыслимой международной нестабильности, и таким образом он вызывает те же возражения, что и “право народов на самоопределение” или нормативный националистический принцип, который мы обсуждали раньше. Следовательно, принцип, по которому необходимость сохранения культуры может лишить государство его законных прав на территорию, должен быть отвергнут.

Таким образом, если аргумент с позиции сохранения культуры может иметь какое-либо значение в качестве независимого аргумента в пользу права на сецессию, его применение должно быть ограничено ситуацией второго типа, когда государство, от которого собираются отделяться, не имеет неоспоримого права на отделяемую территорию. Однако, ясно, что и этого не достаточно, чтобы данный аргумент стал совершенно убедителен – на самом деле, на территорию также не должно быть и законных претензий никакой третьей стороны.

Мы можем теперь собрать вместе различные условия, при которых аргумент с позиции сохранения культуры может быть оправданием сецессии. 1) Культура действительно должна находится на грани исчезновения. 2) Должны быть недоступны или недостаточны менее разрушительные способы сохранения культуры (например, особые права меньшинств в пределах существующего государства). 3) Культура, о которой идёт речь, должна удовлетворять минимальным моральным нормам (в отличии от нацистской культуры или культуры красных кхмеров). 4) Отделяющаяся культурная группа не должна стремиться к независимости, чтобы создать нелиберальное государство, которое не способно защищать основные индивидуальные гражданские и политические права и не позволяет свободный выход. 5) Ни данное государство, ни любая третья сторона не имеет законного права на отделяемую территорию.

Принцип, на котором основывается пятое условие, заключается в том, что стремление сохранить культуру имеет бесспорное моральное значение, но всё же меньшее, чем протест против несправедливости государства или необходимость защитить группу от гибели в буквальном смысле слова, и эта необходимость не может перечеркнуть законные территориальные притязания и породить новое право на территорию, принадлежащее данной группе. Самое большее, что может она сделать, это породить новые законные притязания на территорию для группы, чья культура подвергается опасности, если эта территория не является объектом законных притязаний кого-либо еще. Принцип, который лежит в основе пятого условия представляется убедительным, потому что он признает, что интерес групп в сохранении своих культур имеет моральное значение, но не придаёт ему чрезмерного приоритета.

Присутствуют ли все эти условия в ситуации с Квебеком? Условия 3) и 4) присутствуют несомненно. С условиями 1), 2) и 5) дело обстоит более проблематично. Квебек уже пользуется большими правами, включая право на язык и ограниченное право вето на конституционные поправки. Более того, как и любая другая канадская провинция, Квебек имеет право в пределах своей юрисдикции приостанавливать действие законов, которые противоречат Федеральной Хартии Прав и Свобод. (Это ограниченное право нуллификации гарантировано так называемой статьей “несмотря на” современной конституции Канады.) Каждое из этих прав может быть использовано Квебеком для охраны своей культурной идентичности.

Сложно понять, какие еще особые меры (если не говорить о сецессии) могли бы быть приняты для защиты франко-канадской культуры, если бы не развалилось Мичлейкское соглашение, сделав бесплодными любые попытки понять, как работала бы на деле статья о “особом обществе”. Может быть, такой мерой могло бы быть предоставление полного права нуллификации, то есть права провинции в пределах ее юрисдикции лишать юридической силы вообще любые федеральные законы. Однако то, что премьер-министры Манитобы и Ньюфаундленда использовали свои права вето на конституционные поправки, чтобы уничтожить Мичлейкское соглашение, по-видимому, прежде всего из-за статьи об “особом обществе”, говорит, что вряд ли в ближайшем будущем в канадскую конституцию будут введены новые особые права групп. Тем не менее, нельзя отрицать, что и высокая степень федерализма в Канаде, и существующие в ней особые права групп (в особенности, языковые права, ограниченное право провинции на нуллификацию в соответствии со статьёй “несмотря на” и ограниченное право провинции на вето на конституционные поправки) и так предоставляют значительные средства защиты для франко-канадской культуры.

Достаточны они или нет – вопрос эмпирический (требующий фактографического исследования). Между тем, насколько мне известно, в политических дебатах в Канаде по вопросу сецессии Квебека не хватает именно основанного на фактах серьёзного обсуждения того, достаточны ли средства, находящиеся теперь в распоряжении Квебека, для защиты его культуры и в какой мере её существование действительно находится под угрозой.

Неопределенность понятия “культура” создает, несомненно, громадные проблемы для выработки эмпирического исследовательского инструментария, необходимого, чтобы ответить на этот важный вопрос. Тем не менее, вполне можно установит некоторые относящиеся к этой проблеме важнейшие факты. Например, уменьшается ли в Квебеке употребление французского языка теми, кто может на нем говорить? Растет ли в нём число не франкофонов? Уменьшается ли объём образовательной и художественной работы над специфически французскими и франко-канадскими темами? Меньшее ли количество граждан Квебека называют себя в опросах франко-канадцами (а не просто канадцами)? Если выяснится, что ответ на все эти и подобные вопросы будет отрицательным, тогда что послужит доказательством, что современные возможности по охране франко-канадской культуры неадекватны и, следовательно, что сецессия необходима?

Если выяснится, что есть надежные данные в поддержку утвердительного ответа на некоторые из предыдущих вопросов, мы сможем тогда прийти к выводу, что французская культура в Квебеке приходит в упадок – или, по меньшей мере, что её жизненная сфера, так сказать, сжимается. Но является ли сокращение числа людей в провинции, употребляющих французский язык, угрозой для сохранения самого существования культуры, зависит от того, какая критическая масса употребляющих язык составляет необходимый для сохранения жизнеспособности культуры минимум. А определить эту критическую массу было бы крайне сложно.

Тем не менее, несомненно, что распространение французского языка в провинции имеет решающее значение для выживания культуры и продолжающее сокращение сферы его употребления является предметом серьезной озабоченности. Но как именно предоставление полного суверенитета Квебеку решит проблему упадка французского языка?

Жители Квебека, являющиеся сторонниками сецессии, часто утверждают, что главная причина уменьшения числа говорящих на французском в провинции – в том, что иммигранты, приезжающие в Квебек, с большей вероятностью являются или становятся англоязычными, нежели франкоязычными. Во-первых, большинство иммигрантов в любой части Канады, если они вообще могут говорить на каком-либо из этих языков, скорее говорят на английском, чем на французском. Во-вторых, поскольку английский язык является господствующим языком по всей Канаде, иммигранты увеличивают свою возможность мобильности и, следовательно, свои экономические возможности, изучая английский, а не французский. В-третьих, для тех иммигрантов в Канаде, которые надеются использовать эту страну как перевалочный пункт для дальнейшей эмиграции в Соединенные Штаты, также существует сильный стимул для изучения скорее английского, чем французского. В-четвертых, английский язык до сих пор является в Квебеке в значительной степени языком коммерции и, следовательно, экономического успеха. И пока Квебек является частью Канады, согласно этой аргументации мало вероятно, что данные условия изменятся. Прежде всего, свобода на эмиграцию из одной провинции в другую с большей вероятностью будет существовать в относительно неограниченной форме до тех пор, пока провинции составляют одну страну, просто потому, что эта свобода, как многие полагают, является существенным элементом того, что подразумевается под канадским гражданством.

Важно отметить, что те, кто приводит доводы в пользу суверенитета Квебека и, следовательно, его отделения от Канады, ссылаясь на факты, касающиеся эмиграции, очевидно, предполагают, что если бы Квебек был независимым государством, тогда или 1) оставшаяся часть Канады и США не позволили бы свободные иммиграцию и эмиграцию из Квебека и в Квебек или 2) Квебек сам ограничил бы эмиграцию в Канаду и Соединенные Штаты и иммиграцию из них.

Конечно, суверенный Квебек мог бы ограничить эмиграцию своих граждан в Соединенные Штаты и Канаду, хотя это и было бы серьезным нарушением индивидуальной свободы. Но независимый Квебек не смог бы влиять на политику остальной Канады и Соединенных Штатов, если они будут позволять свободную иммиграцию из Квебека. Следовательно, в конечном счете, сила этого аргумента в пользу квебекской сецессии с позиции сохранения культуры зависит от некоторых весьма гипотетических прогнозов того, какая, вероятней всего, будет миграционная политика после того, как Квебек станет независимым. Моей задачей здесь не является попытка ответить на эти эмпирические вопросы; я хочу только подчеркнуть, что они имеют решающее значение для морального оправдания сецессии на основании ценности сохранения культуры, и убедить, что на них должно быть сконцентрировано большее внимание.

Но даже если исследование данных об употреблении языка (и признание спекулятивного характера аргумента с позиции эмиграционной модели) покажут, что удовлетворение условий 1) и 2) сомнительно, можно твёрдо утверждать, что условие 5) в отношении сецессии Квебека удовлетворено, по крайней мере, для части территории этой провинции Канады. Несомненно, что Квебек был включен в состав английской Канады посредством завоевания. Следовательно, законность притязаний Канадской Федерации на территориальный суверенитет, которая могла бы служить оправданием сопротивлению сецессии, имеет слабые основания. Однако, притязания франкоговорящих канадцев на весь Квебек также представляются довольно сомнительными, поскольку часть этой территории была сходным образом захвачена у индейцев, потомки которых продолжают жить и сейчас и могут быть идентифицированы. Более того, первоначальной французской территорией была, в действительности, только узкая полоска земли вдоль Реки Св. Лаврентия. Более чем половина территории современного Квебека было передана ему Британией уже после английского завоевания. И несомненно, что эта передача территории была осуществлена Британией лишь постольку, поскольку она была убеждена, что Квебек будет сохранять единство с остальной английской Канадой, или, по крайней мере, если разъединение когда-нибудь произойдет, французская сторона не сможет беспрепятственно забрать себе переданную ей территорию88. Таким образом, отсутствие у Канадской Федерации чёткого права на Квебек могло бы поддержать сецессию на основании стремления к сохранению культуры только тех частей Квебека, которые не являются объектом каких бы то ни было законных территориальных притязаний существующих индейских племен и не были частью территории, переданной Квебеку Англией. При этом вполне можно прийти к выводу, что территориальные притязания достаточно запутаны и вопрос должен быть разрешен на других основаниях.

Когда мы оцениваем все эти колоссальные сложности, нельзя не поразиться той крайне упрощённой и примитивной формой, в которой обычно ведутся дебаты о сецессии Квебека. Не удивительно поэтому, что наше изучение аргумента с позиции ценности сохранения культуры не дает окончательного ответа на вопрос, будет ли сецессия Квебека оправдана только на основании того, что эта сецессия нужна для сохранения франко-канадской культуры. Тем не менее, предложенный здесь анализ сделал определённый прогресс в этом направлении, указав на две обычно не принимаемые во внимание проблемы, к которым нужно обратиться, чтобы ответить на этот вопрос: могут другие меры, менее радикальные, чем сецессия, предоставить адекватную защиту культуре? (В частности, существуют ли конституционные возможности для этого и нельзя ли добиться этого расширением особых прав группы?) И не увековечит ли сецессия исторические несправедливости по отношению к индейцам? Совершенно независимо от частного случая с Квебеком, этим анализом также были выдвинуты пять условий, которые должны быть удовлетворены, если мы признаём оправданной сецессию ради сохранения культуры. Поскольку эти условия вместе создают очень значительные ограничения, мы приходим к выводу, что аргумент с позиции сохранения культуры, как и ряд других аргументов в пользу сецессии, уже рассмотренных выше, имеет довольно ограниченное применение. Только в относительно редких и особых случаях необходимость сохранения культуры будет служить достаточным оправданием сецессии. 10. Самозащита

Хотя разница между правом группы на сохранение ее культуры и ее правом на защиту самой жизни ее членов от угрожающей ей агрессии временами затуманивается риторикой о “культурном геноциде”, между ними существует большое отличие. Даже когда право на сохранение культуры не дает убедительного оправдания сецессии, право самозащиты при определенных обстоятельствах может служить таким оправданием.

Под “защитой” здесь подразумевается попытка оградить себя от смертельной угрозы, от несущего уничтожение агрессора. Не каждое действие, продиктованное стремлением к самосохранению, является самозащитой, поскольку опасность может исходить и не от агрессора. Это может быть, например, природным бедствием. Следовательно, понятие права на самозащиту более узкое, чем понятие права на самосохранение.

Обычное право, простая общечеловеческая мораль и подавляющее большинство этических систем, как светских, так и религиозных, признают право на самозащиту, которое включает право на использование силы против агрессора, угрожающего уничтожением. По понятным причинам, это право не считается неограниченным. Среди очевидных его ограничений – 1) использование только той степени насилия, которая действительно необходима, чтобы предотвратить угрозу, и 2) нападение, против которого кто-либо защищается, не должно быть спровоцировано собственными действиями обороняющегося. При таких ограничениях право на самозащиту практически не вызывает сомнений. В значительно большей степени проблематичным является утверждение, что право на самозащиту включает право на использование силы против невиновной третьей стороны для того, чтобы защитить себя от смертельной угрозы от второй стороны, являющейся агрессором.

Обсуждаемый аргумент в пользу сецессии, исходящий из права на самозащиту, имеет два варианта. В первом группа хочет отделиться от государства, чтобы защитить своих членов от уничтожения со стороны этого самого государства – право, представляющееся неопровержимым. В этом случае группа может попытаться свергнуть правительство, то есть вовлечь себя в революцию; или, если этого требует стратегия, она может отделиться, чтобы создать территорию, пригодную для обороны, насильно захватив её у агрессора, установив политический и военный механизм, необходимый для ее защиты, и ища признания и помощи со стороны других суверенных государств или международных организаций. Какое бы моральное право не имело на отделяемую территорию государство-агрессор ранее, оно становится недействительным из-за очевидной преступности его геноцидных устремлений. Или, по крайней мере, мы можем сказать, что какие бы легитимные притязания на отделяемую территорию оно не имело, их перевешивают притязания его невинных жертв. В первом варианте право агрессора как бы растворяется и “разъедается” его собственными беззакониями, во втором оно оказывается легче более весомого права жертв на самозащиту. Но скажем ли мы, что право преступного государства на территорию уменьшается (или полностью исчезает) или что оно просто оказывается менее весомым, достаточно очевидно, что его притязания на территорию не могут быть непреодолимым препятствием для отделения группы-жертвы, если это единственный практический способ избежать её преступного уничтожения.

Второй вариант аргумента представляет собой более спорное утверждение о праве группы для своей защиты от агрессора отделиться от государства, которое само не является агрессором. Это равносильно утверждению, что необходимость для группы защитить себя от буквального геноцида может породить притязание на территорию, которое имеет больший моральный вес, чем притязания тех, кто до сих пор имел законное право на нее и кто, в отличие от государства-агрессора в первой версии аргумента, не совершал никаких преступлений, лишивших их этого права.

Возможно, ближайшим аналогом этому будет обычное право необходимости защиты, согласно которому права собственности могут быть нарушены, если это необходимо для предотвращения некоего большего зла. Например, я могу вступить без разрешения на вашу землю, чтобы предотвратить серьезное преступление. Но основное отличие, конечно, состоит в том, что в случае сецессии от одного государства, чтобы избежать угрозы для существования группы, исходящей от другого, мы имеем дело не столько с нарушением права собственности, сколько с отрицанием права собственности одного субъекта и передачей его другому. В этом случае будет полезен конкретный, хотя и чисто гипотетический пример.

Предположим, что сейчас 1939 год. В Германии началось осуществление политики геноцида по отношению к евреям. Призывы евреев к демократиям защитить их остаются без ответа (отчасти из-за того, что евреи не считаются нацией – понятие нации предполагает наличие территории, а евреи её не имеют). Лидеры еврейского населения в Польше, Чехословакии, Германии и т.д. пришли к общему мнению, что единственная надежда для выживания их народа состоит в создании еврейского государства, суверенной территории, служащей последним убежищем для евреев Европы. Предположим далее, что логичным выбором его месторасположения – единственным выбором, дающим какую-то перспективу спасения большого количества евреев – оказывается часть Польши. Поэтому польские евреи, которые не защищены Польшей от нацизма, занимают часть Польши и приглашают других евреев присоединиться к ним в этом государстве-убежище. При этом они не изгоняют поляков нееврейского происхождения, которые уже проживают на этой территории, но относятся к ним как к равноправным гражданам. (Заметим, что с 1941 по 1945 гг. что-то подобное, но в меньших размерах, действительно происходило. Еврейские партизаны, которые оказались ожесточёнными и героическими борцами, заняли и защищали лесную местность близ Брод в Польше и, в сущности, создали свое собственное минигосударство для защиты себя и других от истребления со стороны немцев.) Если не считать, что существующие права собственности, включая право Польши на всю свою территорию, важнее всех других соображений, включая право невинного народа, не имеющего реальных союзников, сохранить само свое существование от агрессоров, совершающих массовые убийства, мы должны прийти к выводу, что евреи имели бы право захватить территорию, необходимую для их спасения.

Сила данного аргумента с позиций самозащиты отчасти покоится на предположении, что польские евреи, которые создали государство-убежище, не были защищены своим собственным государством – Польшей. Дело в том, что власть государства над территорией обусловлена тем, что оно предоставляет защиту для своих граждан – всех своих граждан. В описанных обстоятельствах польское государство на предоставило защиты своим еврейским гражданам, и именно это лишает его прав на территорию89.

Если наши рассуждения основательны, тогда мы имеем ещё одну иллюстрацию положения, к которому пришли ранее в ходе обсуждения аргумента с позиции дискриминационного перераспределения. В некоторых случаях, даже когда сепаратисты не имеют исторического права на территорию, которую они хотят получить, и, следовательно, у них нет основания для оправдания сецессии в виде требования вернуть то, что было несправедливо отнято, веские моральные аргументы в пользу сецессии (в данном случае – право на самозащиту) могут создать новое право на территорию, преобразовывая таким образом существующие права собственности и оправдывая присвоение территории, которое предполагает сецессия.

Было бы ошибкой думать, что ситуации такого типа – чисто гипотетические и мало реальные. Один из наиболее сильных аргументов в пользу признания курдского или армянского государств состоит именно в том, что только статус независимого государства с территориальным суверенитетом, который он в себя включает, может обеспечить выживание этих народов перед лицом угрозы геноцида. Таким образом, могут существовать и действительно существуют ситуации, при которых право на самозащиту обосновывает право на отделение. 11. Исправление прошлых несправедливостей

Это, возможно, самый простой и интуитивно воспринимаемый как самый сильный аргумент в защиту сецессии, имеющий также явное применение ко многим реально существующим сейчас сепаратистским движениям. Он заключается в том, что регион имеет право на отделение, если он был несправедливо включен в состав более крупного образования, от которого его жители хотят отделиться. Акт несправедливого присоединения мог проходить по одному из двух сценариев: отделяющаяся территория могла быть несправедливо аннексирована каким-либо существующим сейчас государством, или ее могло несправедливо захватить некое государство, существовавшее ранее и являющееся “прародителем” теперешнего государства. Балтийские советские республики, как мы это уже видели, служат примером первого сценария. Сепаратистское движение в Бангладеш – пример второго сценария. Бангладеш вместе с другими регионами индийского субконтинента был включен в состав Британской Империи посредством завоевания. Когда колониальное правление завершилось, был создан Пакистан, состоящий из Восточного и Западного Пакистана. Восточный Пакистан, взяв название Бангладеш, отделился затем от Пакистана и с помощью индийских войск силой добился независимости90. Этот второй сценарий имеет свои собственные особые проблемы. Здесь нам лучше сконцентрироваться на более простом первом сценарии, поскольку он дает непосредственную и исчерпывающую иллюстрацию аргумента с позиции исправляющей справедливости.

Сила этого аргумента происходит из предположения, что в описанных случаях сецессия является просто возвращением законным владельцем незаконно отнятой у них собственности. При таких обстоятельствах право на отделение является просто правом требовать возвращения того, что тебе принадлежит. Эта простая интерпретация, конечно, наиболее правдоподобна в ситуациях, когда стремящиеся отделиться являются именно теми, кто имел законное право на территорию во время ее несправедливой аннексии, или, по крайней мере, являются бесспорными их потомками (так сказать, их законными наследниками). Но дело значительно осложняется, если отделяющаяся группа не связана близко или очевидно с группой, чья территория была несправедливо отнята, или если первоначальная группа, которая была лишена собственности, не имела четкого и недвусмысленного права на нее. Но по крайней мере в “классическом” случае, в котором сепаратисты – это группа, по отношению к которой была совершена несправедливость, или, в крайнем случае ее бесспорные приемники, аргумент в пользу морального права на отделение с позиции исправляющей справедливости является очень убедительным. (Сложность, которую позже мы рассмотрим более глубоко, состоит в том, что история существующих государств настолько переполнена аморальными, насильственными и обманными захватами, что, возможно, для большинства государств будет трудно установить легитимность их теперешних и бывших границ.)

При определенных обстоятельствах, однако, соображений с позиции исправляющей справедливости, которые устанавливают существование права на отделение, не достаточно, чтобы утверждать, что обладателям этого права действительно следует им воспользоваться, и что они должны им воспользоваться прямо сейчас. Здесь, как и в случае с другими правами, вполне могут присутствовать сильные моральные основания не делать того, на что ты имеешь право, или отложить осуществление этого права с целью избежать трудностей или даже катастрофы для себя и других. Повторим: иногда ты не должен делать то, на что ты имеешь право.

Аргумент с позиции исправляющей справедливости кажется настолько сильным, что может возникнуть искушение увидеть в нём единственный решающий аргумент в пользу сецессии. И некоторые исследователи, на самом деле, утверждали, что неопровержимое оправдание сецессии должно всегда опираться на требование исправляющей справедливости – на утверждение права вернуть себе территорию, которая ранее была несправедливо присвоена другими91 . Позволим себе назвать это версией территориального тезиса с позиции апелляции к исторической справедливости. Территориальный тезис утверждает, что каждое убедительное оправдание сецессии должно включать в себя обоснование права сепаратистов на отделяемую территорию. Версия с позиции исторической справедливости утверждает, что обоснование законности притязаний на территорию, которое непременно входит в каждое веское оправдание сецессии, должно основываться на указании на совершённую ранее историческую несправедливость – на незаконное нарушение существовавшего ранее и продолжающего существовать сейчас права на территорию.

Как можно заключить из сделанного нами обзора аргументов в пользу сецессии, такая точка зрения является слишком узкой. Один из основных тезисов этой книги заключается в том, что существуют ситуации, когда сецессия оправдана даже при отсутствии указания на историческую несправедливость, связанную с незаконной утратой территории. Хотя версия территориального тезиса с позиции указания на историческую несправедливость неверна, она всё же содержит крупицу истины. Эта крупица состоит в том, что веское оправдание сецессии действительно должно включать в себя оправдание присвоения отделяемой территории и самое простое, наиболее очевидно неопровержимое оправдание такому присвоению заключается в том, что это действие означает просто возвращение законными владельцами того, что было несправедливо у них отнято. Ошибка состоит в предположении, что присвоение территории сепаратистами может быть оправдано только при условии, что оно является возвращением несправедливо отнятой собственности. Возможны и другие способы, с помощью которых сепаратисты могут утвердить законность своего права на территорию. Мы только что видели один из примеров этому – гипотетический пример еврейского государства-убежища в Польше в 1939 г.

Но независимо от того, убедителен ли этот частный пример, стоит отметить, что был ряд крупных сепаратистских движений, которые не апеллировали к необходимости возместить историческую несправедливость, связанную с осуществлённым ранее незаконным захватом отделяемой сейчас земли. При этом, по крайней мере, некоторые из них представляют примеры сецессии, которая по общему мнению считается оправданной. Например, Американская Революция была успешной попыткой отделиться части Британской Империи в Северной Америке. (Как отмечалось ранее, это не было, строго говоря, революцией, поскольку целью было не свержение Британского правительства, а только освобождение американских колоний от его контроля.) Между тем эта сецессия не обосновывалась указанием на историческую несправедливость, связанную с захватом территории. Сходным образом, сецессия американских южан 1861 г. также не основывалась на стремлении вернуть незаконно захваченную территорию Юга её законным владельцам.

Конечно, утверждение, что сецессия Юга была также оправдана, как и американская сецессия от Британской Империи в Северной Америке – спорное и, пожалуй, даже рискованное для того, кто решится его сделать (если только это не происходит в Южной Каролине или в немногих других такого рода местах). Как мы уже видели, тенденция считать, что сецессия Юга была, несомненно, морально не оправданна, проистекает из влияния на её оценку проблемы рабства. Тем не менее, наш анализ аргумента с позиции дискриминационного перераспределения показывает, что если бы южная сецессия не была осуществлена, по крайней мере, в значительной мере, для того, чтобы сохранить зло рабовладения, вполне можно было бы найти для неё серьёзное оправдание на основании дискриминационного перераспределения. В самом деле, как об этом уже говорилось, лучшим оправданием американской сецессии от Британской Империи также был аргумент с позиции дискриминационного перераспределения: британское налогообложение и торговая политика были предназначены для обогащения Англии за счет колоний и отсутствие у колоний своего представительства в Британском Парламенте фактически гарантировало продолжение этой несправедливости. Но если это так, тогда мы имеем второй пример, при котором оправдание сецессии не зависит от обоснованной исторической ссылки на несправедливый захват собственности, и версия территориального тезиса с позиции восстановления исторической справедливости опять-таки оказывается ошибочной. Тот факт, что дискриминационное перераспределение может служить оправданием сецессии, показывает, что тезис об исторической несправедливости неверен.

Существует ещё одно сходство между сецессией американских колоний и сецессией южных штатов. В отличие от колоний, южане имели представительство в законодательных органах. Однако, поскольку население Севера росло значительно быстрее, чем на Юге, позиции северян в Палате Представителей становились всё сильнее и так как, кроме этого, все большее число новых штатов становились свободными, а не рабовладельческими, Юг оказывался перед реальной перспективой потери своего влияния и в Сенате. Следовательно, у южан была причина считать, что дискриминационное перераспределение, от которого, по их представлениям, они уже несут убытки, не исчезнет, а, напротив, усилится, поскольку правила законодательной игры работали против них. (Они также считали, и не без оснований, что поскольку их политическое влияние в Вашингтоне уменьшается, Север в конечном счете уничтожит рабство и, вероятно, сделает это без нарушения Конституции.) В обоих случаях, и с колонистами, и с южанами, сецессия, очевидно, была единственной альтернативой, поскольку правила политической игры – в частности, правила представительства – систематически работали против интересов этих групп, и не было оснований надеяться, что они могут измениться.

Возможно, действительно, современное международное право склонно признавать легитимность только тех сепаратистских движений, которые могут апеллировать к исторической справедливости, требуя возвращения им незаконно захваченной территории (вне зависимости от того, поддерживает ясным образом международное право этот тезис или нет). Но нельзя же утверждать, что существующее международное право выше моральной критики. Если существуют веские моральные оправдания отделения, которое не выводят право на отделение из необходимости ликвидировать последствия прошлых преступных захватов территории, значит, есть основания для изменения международного права. Но я хочу здесь подчеркнуть, что является или нет аргумент с позиции исправляющей справедливости единственным оправданием сецессии, он, по крайней мере в своей наиболее непосредственной форме, безусловно, наиболее бесспорный. Следующий аргумент в пользу права на отделение, аргумент на основании согласия, хотя на первый взгляд и кажется очень сильным, делает ошибку, противоположную той, в которую впадают сторонники исключительного значения указания на историческую несправедливость – он вообще оставляет без внимания установление законности притязания на территорию. 12. Согласие

В трудах по политической философии можно встретить несколько различных аргументов с позиции согласия, которые лишь редко можно чётко отделить друг от друга.

Гарри Беран, один из тех немногих политических философов, кто хотя бы кратко обсуждал сецессию, сначала утверждает, что согласие является необходимым условием политического обязательства, и затем делает из этого тезиса вывод о существовании права на отделение92. Его идея довольно проста: пока не признано право на отделение, группы временами будут оставаться в подчинении у государства без своего на это согласия. Таким образом, если признавать, что согласие – необходимое условие легитимной политической власти, нужно признать и право на отделение. Просто позволить людям, отказывающим в своём согласии политической власти, выбрать эмиграцию недостаточно, поскольку во многих случаях эмиграция – слишком дорогостоящее предприятие или даже вообще нет возможности переместиться в государство, которое было бы сколько-нибудь более удовлетворительно.

Эта точка зрения может быть оспорена двумя способами: критикой тезиса о том, что согласие – необходимое условие политического обязательства, или же отрицанием того, что если согласие и необходимо для политического обязательства, то при его отсутствии возникает право на отделение. Далее я буду критиковать эту точку зрения по обоим этим направлениям.

Тезис о связи между согласием и обязательством заключается, разумеется, не в крайне неправдоподобном утверждении, что каждый гражданин может по своему собственному усмотрению принять или отказаться принимать любой закон или политику. Такая точка зрения означало бы не определение необходимого условия политической власти, но отрицание политической власти как таковой.

Более убедительный тезис о согласии состоит в том, что индивиды обязаны подчиняться законам государства, если они согласны быть управляемыми им, что они дают свое молчаливое согласие, принимая те блага, которые им предоставляет государство, и что не отказываться от получения этих благ означает их принимать. Главными из этих благ являются личная безопасность и свобода, которые дает жизнь при верховенстве закона. Согласие именуется молчаливым, поскольку от индивида или группы не требуется какого-либо устного или письменного заявления.

Как заметили некоторые критики этой точки зрения, сложность состоит не в идее молчаливого (или подразумеваемого) согласия per se, но в предположении, что просто воздержание от отказа от благ может считаться молчаливым согласием93. По локковской версии тезиса о согласии, молчаливое согласие состоит просто в том, что человек продолжает жить в пределах государства и пользуется его благами. Поскольку некоторые наиболее важные блага (как защита от нападений извне) являются публичными, то есть доступными всем в пределах страны, то единственный способ “отказаться” от них (не меняя её границ) – прекратить жить в ней94.

Проблема состоит в том, что хотя примеры молчаливого согласия действительно существуют, этот случай, скорее всего, к ним не относится. Мы можем сказать, что кто-либо молчаливо соглашается на что-либо, только когда есть довольно специфическая ситуация конвенциональной власти и подчинения. Например, индивид, который уже облачен властью, скажем, председатель собрания, объявляет, что если на это нет возражений, будут совершены такие-то действия. При этом существует возможность для возражений, члены группы могут делать это без неблагоприятных последствий для себя, есть общее понимание того, что считать возражением и т.п. Просто проживание в стране и получение таким образом благ, предоставляемых государством, очень далеко от довольно специфических условий такого типа95.

Более того, как на это указала Ли Брильмайер, если приведённый выше пример молчаливого согласия правилен, возникает даже более фундаментальная сложность. Если молчание или продолжение участия в собрании, о котором говорилось выше, считать согласием с ходом действий, индивид, предложивший или инициирующий действие, должен уже обладать властью над группой. Но если это так, тогда идея молчаливого согласия не может объяснить саму эту власть. Поэтому трудно понять, как молчаливое согласие может объяснить политическое обязательство, то есть обязательство подчиняться политической власти, если условия молчаливого согласия уже включают наличие такой власти96.

Эти и другие недостатки тезиса о согласии привели некоторых теоретиков к выводу, что дело не в согласии, а в честности. Они утверждают, что политическое обязательство основывается на моральном долге честной игры. Государство посредством вкладов других граждан предоставляет мне важные блага. И если я продолжаю пользоваться этими благами, не подчиняясь законам, которые делают их возможными, это нечестно по отношению к моим согражданам. Но если я откажусь от этих благ, тогда и мои обязательства прекратятся.

Наибольшая критика подхода с позиции честной игры концентрировалась на том, что он не дает определения, что достаточно, чтобы стать политически обязанным. Либертарианский философ Роберт Нозик, например, утверждал, что недостаточно просто продолжать получать какие-либо блага, чтобы быть обязанным тому, кто их предоставляет. Смысл его утверждения состоит в том, что это слишком уж лёгкий способ сделать нас обязанными: если бы это было так, то другие могут сделать нас обязанными, просто предоставляя нам какие-то блага97. Или, более точно, мы будем морально обязаны или подчиниться тем, кто предоставляет блага, или же предпринимать любые необходимые шаги, неважно, насколько обременительные для нас, чтобы добиться того, чтобы мы больше не пользовались этими благами. Нозик верно заключает, что это неприемлемая картина происхождения обязательств.

Однако, нас сейчас интересует тезис, что принятие благ, предоставляемых государством, или отсутствие отказа их получать являются необходимым условием политических обязанностей. Даже если мы примем этот тезис, отсюда ещё далеко до оправдания сецессии по двум причинам: во-первых, кроме отделения существуют другие способы отказа от благ политического союза; и, во-вторых, даже если политическое обязательство прекращается отказом от получения благ, для оправдания сецессии необходимо большее, чем для прекращения политического обязательства. Должны быть ещё предъявлены законные притязания на территорию.

Наиболее очевидной альтернативой сецессии как отказа от благ данного государства является эмиграция. Однако, как это часто отмечалось, для многих людей эмиграция, даже если существует альтернатива в виде подходящей страны, которая их примет, означает непомерные затраты. Но во многих случаях ситуация бывает хуже: единственным выбором может оказаться эмиграция в государство в равной степени или даже более неблагоприятное. Что ещё хуже – могут быть люди, вроде недавних беженцев из Вьетнама, “людей с лодок”, которые просто не могут найти страну, желающую их принять. Таким образом, убедительность подхода с позиции честной игры в качестве аргумента в пользу сецессии зависит от предположения, что с моральной точки зрения допустимой альтернативной формы отказа от благ сотрудничества в виде эмиграции нет. Ибо если оба способа отказа от благ свободно доступны, тогда не будет оснований для сецессии, поскольку сецессия не только предполагает отказ от благ участия в политическом союзе, но и овладение территорией.

Это подводит нас ко второму глубокому расхождению между принципом честной игры и правом на отделение. Аргумент в пользу сецессии с позиции честной игры, даже если бы он совершенно не вызывал возражений, мог бы только частично оправдать сецессию. Ведь он не затрагивает территориального вопроса, поскольку он ничего не делает ни для оправдания притязаний сепаратистов на территорию, ни для опровержения обвинений сецессии в том, что она является несправедливым захватом государственной земли. Сходным образом, даже если можно опровергнуть различные возражения по отношению к аргументу с позиции согласия, самое большее, что этот аргумент мог бы установить, состоит в том, что те, кто не согласен, не являются обязанными. Но этот аргумент не говорит, что они могут присвоить землю и, следовательно, не доказывает, что сецессия оправдана. Аргументы с позиции согласия и честной игры могут самое большее – показать условия, при которых государство утрачивает власть над людьми; но они не могут показать, при каких условиях оно больше не контролирует территорию. Таким образом, аргументы с позиции согласия и честной игры, вопреки первоначальному впечатлению, даже в принципе не могут оправдать сецессию.

По тем же причинам, даже если можно было бы доказать, что молчаливое согласие или получение выгод являются достаточными для политического обязательства, фундаментальный вопрос территориального суверенитета остался бы незатронутым, так же как и вопрос о власти государства, поскольку последняя предполагает власть не только над людьми, но и над землёй. Молчаливое согласие или получение выгод было бы достаточно для политической власти (там, где политическая власть включает в себя территориальный суверенитет) только в том случае, если территориальный суверенитет уже предполагается.

Этот простой, но важный момент может быть иллюстрирован следующим примером. Предположим, что группа людей незаконно и несправедливо собралась занять кусок земли, на который претендует другая группа. Предположим далее, что члены первой группы согласны по умолчанию, чтобы им управлял политический аппарат, созданный этой группой. Или предположим, что первая группа обеспечивает благами своих членов, которые те принимают, не делая попыток отказаться или уклониться от их получения. Какие бы обязательства в связи с этим ни возникли среди членов группы, они не имеют никакого отношения к вопросу о том, какая группа имеет законное право на этот кусок земли. Таким образом, вне зависимости от того, какую позицию мы займем – молчаливого согласия или честной игры, каждая из которых может быть истолкована как устанавливающая необходимые или достаточные условия для политического обязательства, эти позиции не дают аргументов ни за, ни против сецессии, вопреки тому, что предполагают некоторые авторы, включая Берана. 13. Краткое подведение итогов.
Основания для права на отделение

Прежде чем мы сможем окончательно оценить моральное обоснование права на отделение, необходимо понять, что находится на другой чаше весов. Соответственно в главе 3 будут рассмотрены моральные аргументы против сецессии. Однако в данный момент можно сказать следующее: хотя некоторые аргументы в пользу сецессии, включая аргумент с позиции согласия и с позиции самоопределения в чистом виде, несостоятельны, а другие, как аргументы с позиции самозащиты, с позиции сохранения культуры и ограниченных целей политического союза, имеют очень ограниченное применение, ряд соображений создают вместе веское основание для признания морального права на отделение при определенных обстоятельствах. Среди наиболее сильных и наиболее широко применимых аргументов в защиту права на отделение – аргумент с позиции исправляющей справедливости и аргумент с позиции дискриминационного перераспределения. При крайних обстоятельствах сецессия может быть также оправдана на основании самозащиты и, в некоторых случаях, для сохранения культуры (что, возможно, более спорно).

III. Права индивидов и права групп

Некоторые полагают, что в политической философии, которая дополняет основные гражданские и политические права, ассоциируемые с либерализмом, правом на отделение, правом группы, есть некая непоследовательность или даже внутреннее противоречие. Короче говоря, они скептически относятся к концептуальной и нормативной целостности системы, признающей как права индивидов, так и права групп.

Прежде чем мы сможем ответить на эту скептическую критику, мы должны выяснить, что такое право группы, и чем оно отличается от права индивида. Однако в мою задачу здесь не входит обстоятельный анализ прав групп. Мне нужно лишь показать, что в системе, которая включает в себя как традиционные либеральные права индивидов, так и такие важные “права группы”, как право на отделение, право нуллификации, право группы на вето, право на коллективную собственность и право меньшинств на язык, нет ничего непоследовательного и противоречивого.

С этой точки зрения главное отличие между правом индивида и правом группы состоит в следующем: индивид в принципе может осуществить своё право независимо, от своего имени и по своей воле. (Уточнение “в принципе” здесь важно, потому что на практике для индивида может оказаться невозможным осуществить свое право, если оно не гарантировано соответствующими действенными институциональными мерами – судами, механизмом принуждения и т.д.) Права групп могут быть осуществлены только коллективно, или, по крайней мере, от имени коллектива, как правило, через некие механизмы политического представительства, посредством которых назначенные индивиды или подразделения группы, как предполагается, действуют от имени всей группы. Кроме того, благо, достигаемое таким правом, является чаще всего коллективным благом в том смысле, что если оно приобретается, то доступно всем или большинству членов группы. И если мы считаем, что права служат определенным интересам, мы может сказать, что интересы, которым служат права групп, являются интересами индивидов qua членов группы в коллективных благах группы – то есть их интересами в участии в общей деятельности и в достижении общих целей группы98.

Право на отделение, как мы его понимали, это право группы. В некоторых случаях группа может быть уже политически организованной и признанной в качестве штата, кантона, провинции и т.д.. В других случаях группа, которой можно приписать право на отделение – например, курды – может не быть политически организованной или признанной как легитимное политическое подразделение государства. Сецессия, как мы ее исследовали (т.е. как противоположность “индивидуальной независимости”) – это вид коллективного действия, с помощью которого группа (является ли она официально признанной в качестве легитимного политического образования, или нет) пытается стать независимой от государства, претендующего в данный момент на юрисдикцию над ней, и, делая это, стремится забрать у данного государства часть территории. Таким образом, право на отделение является правом группы на коллективную деятельность, цель которого – независимость от существующего государства, и когда ее достижение предполагает овладение территорией. В большинстве, если не во всех случаях, коллективное действие, которое должно осуществить право на отделение, будет совершаться с помощью некоей внутренней политической организации группы, включая механизмы представительства. Например, законодательные власти балтийских республик в СССР, выступая от имени своих народов и добиваясь независимости, боролись за то, что они понимали как право своих народов (своих групп) на отделение; или лидеры курдов, стремящиеся представлять свой народ, пытались отделиться от Ирака.

Право нуллификации и право группы на вето также соответствуют нашим двум критериям прав групп: по крайней мере, по представлению их сторонников, это права, которые приписываются политически признанным группам (например, штатам или провинциям федерации), а не индивидам, и осуществляются коллективно, посредством механизмов политического представительства.

В этой главе мы также изучили право коллективной собственности как способ защиты культуры меньшинств. Предоставив определенные права контроля за покупкой и продажей земли в резервациях индейским племенам, а не отдельным индейцам, правительства Соединенных Штатов и Канады обеспечили индейцев законными средствами, которые могут быть использованы, конечно, с разной степенью эффективности, для защиты индейской культуры. Вновь заметим, что данное право удовлетворяет оба критерия права группы: оно приписывается группе (племени или содружеству племен) и может быть осуществлено только с помощью некоего коллективного действия, обычно посредством определённого процесса представительной демократии. Например, федеральная законодательная власть может дать племени возможность, действуя через своих избранных должностных лиц, ограничить продажу не индейцам земли, в данный момент принадлежащей индейцам, или оно может взимать особые налоги с продаж земли определенного типа, чтобы создать препятствия для ее раздробления.

Понятие прав меньшинств на язык туманно, и не все, что подпадает под это общее название, может считаться правом группы. Например, если под правом меньшинства на язык подразумевать просто право каждого представителя этнического меньшинства свободно говорить на своем языке, тогда, возможно, будет более точно назвать его негативным индивидуальным правом. Однако, когда этнические меньшинства, такие как французские канадцы, настаивают на своих правах на язык, они подразумевают под этим большее. В дополнение к этому негативному праву они обычно хотят и позитивного права на получение государственных средств для образования на своем языке, как и признания их языка одним из официальных языков государства, в состав которого они входят, или официальным языком их собственного региона.

Кроме того, этническое меньшинство может включить в свое требование права на язык получение прав на ограничение или даже запрет при определенных ситуациях общения, преподавания или писания на языке большинства. Например, города в Квебеке приняли постановления, делающие незаконным размещение вывесок на английском языке, которые можно увидеть с улицы. Хотя минимальное негативное право общаться на каком-либо языке может и не считаться правом группы, более широкие права на язык, которых обычно требуют этнические меньшинства, удовлетворяют обоим этим критериям: они приписаны группам, а не индивидам, и они реализуются посредством коллективных процессов, в которых обычно участвуют политические организации группы, имеющие представительный характер.

Те, кто по-прежнему отказывается признавать существование прав групп, могут утверждать, что каждое из упомянутых прав групп может быть “сведено” к собранию прав индивидов. Например, право нуллификации или право на отделение, хотя официально приписываются народу или его политическим образованиям, могут быть сведены к собранию прав индивидов на участие в соответствующем решении.

Но предлагаемое “сведение” в значительной степени является неполным: невозможно определить содержание решения, в котором индивид имеет право участвовать, не обращаясь вновь к группе. Ведь то, что решается в процессе, в котором участвует индивид, это вопрос, должна ли группа (а не индивид) разорвать свои связи с государством, выведя свою территорию из под его юрисдикции, и установить затем свое собственное государство (или присоединиться к какому-либо другому). Если право индивида – это право, которое (по крайней мере, при соответствующих институциональных условиях, касающихся вынесения судебного решения и мер по принуждению) может быть осуществлено индивидом независимо, тогда право на отделение (как и право нуллификации и право группы на вето) не является индивидуальным правом. Его осуществление требует коллективного действия, даже если можно говорить об индивидуальном праве каждого члена группы на участие в этом действии. Это справедливо и для прав на коллективную собственность и более широких прав меньшинств на язык. Все они являются правами групп, как они были определены выше: они приписываются группам и должны быть осуществлены коллективно, посредством политических механизмов, от имени группы. Таким образом, вопрос состоит в том, может ли либерализм принять какие-либо или все подобные права групп.

Для тех, кто полагает, что теория смешанных прав несостоятельна, необходимо прежде всего обратить внимание, что классическая либеральная демократическая теория содержит, по крайней мере, одно фундаментальное право группы – право народа создавать политические союзы, уполномочивать государство защищать их фундаментальные права. Локк, например, считал, что народ может осуществить это право при создании изначального политического общества или при ситуации, когда из-за нарушений ею основных прав индивидов власть утрачивает свою легитимность. Более того, демократический федерализм, являющийся прежде всего либеральной политической доктриной, также включает в себя права признанных конституцией политически организованных групп. Ведь права, приписанные конституцией в демократических федеральных системах субъектам федерации (например, кантонам или провинциям) следует понимать, в конечном счете, как коллективные права граждан этих территориальных образований, права групп. Наконец, во многие существующие конституции общепризнанно либеральных государств включены, без каких-либо очевидных признаков непоследовательности или противоречивости, как права индивидов, так и права групп. Таким образом, говорить, что либерализм, как в теории, так и на практике, полностью исключает права групп – просто ошибка.

Возможно, те, кто не может принять идею смешанной системы прав, полагают, что 1) оправдание прав индивидов само должно быть лишь “индивидуалистическим” и 2) “индивидуализм” не может признать права групп. Оба предположения неверны.

Прежде всего, как я это более подробно доказывал в другой работе, наиболее важные права индивидов могут быть оправданы на “неиндивидуалистских”, коллективистских или коммунитаристских основаниях99.  Например, права на свободу самовыражения, вероисповедания, собраний и союзов, хотя и приписываются индивидам, предоставляют защиту для групп и их общих ценностей. Исторически эти основные либеральные гражданские и политические права индивидов служили серьезной защитой против попыток государства уничтожить различные существующие в нём сообщества или господствовать над ними. Они позволяли индивидам разделять блага сообществ, ограждая их от вмешательств извне и предоставляя индивидам свободу объединяться с другими, придерживающимися сходных убеждений, для создания новых сообществ. Кроме того, существует, по крайней мере, четыре значительных практических преимуществ в приписывании этих прав индивидам, а не группам.

Во-первых, права индивидов на свободу вероисповедания, мышления, слова и союзов облегчают рациональные, ненасильственные перемены в существующих сообществах, как и разумное, ненасильственное создание новых сообществ. Права индивидов способствуют этому тем, что людям, которые не удовлетворены современным состоянием сообщества, предоставляется возможность пропагандировать или пытаться создать альтернативные варианты, даже если большинство принадлежащих к их группе (или официальные лидеры сообщества) не разделяют их взглядов. Если бы права на свободу самовыражения, союзов, мышления и вероисповедания приписывались сообществам, а не индивидам, тогда они могли бы, конечно, защитить существующие сообщества от вмешательства других сообществ или государственных органов. Но они не обеспечивали бы защиту при создании новых общностей или реформирование существующих, поскольку подобные изменения возникают из убеждений индивида или меньшинства.

Во-вторых, признание государством прав индивида на свободу вероисповедания, мышления, самовыражения и союзов помогает защищать и интересы общностей. Ибо если эти права приписаны индивидам, тогда все, что нужно для начала официальных действий по их защите – это нарушение прав хотя бы одного члена общности. Наоборот, апелляция к праву группы, праву, приписанному общности, а не индивидам, должна, очевидно, происходить посредством какой-то официальной процедуры коллективного решения. Поэтому затраты на осуществление права группы могут оказаться значительно выше, а сам процесс этого осуществления – значительно более сложным.

В-третьих, в той мере, в какой осуществление права группы предполагает наличие политической структуры группы (то есть, структуры, состоящей из лидеров или представителей, или других официальных органов), права групп создают иерархию и, соответственно, возможность противоречия между интересами тех, кто контролирует осуществление права, и интересами других членов группы. Так, те, кто контролирует осуществление права, могут решить, что не в их интересах осуществлять право таким способом, который был бы выгоден некоторым или всем остальным членам группы. Более того, те, кто имеет контроль над правами групп, могут использовать эту власть для целей, совершенно не связанных с тем, что делает эти права ценными. Напротив, права индивидов не требуют такой иерархии и не способствуют злоупотреблениям, к которым она может привести. Связав вместе второй и третий пункты, мы можем отметить, что если право группы осуществляется через демократический процесс, то здесь могут появиться значительные задержки и другие трудности при принятии решения; а если оно осуществляется через некие недемократические, иерархические процессы, то возникает опасность злоупотребления властью теми, кто контролирует осуществление этого права.

Четвертый, связанный с предыдущими пункт, состоит в том, что права индивидов по сути своей – антипатерналистские, а права групп – нет, ибо отдельные лица или структуры группы всегда имеют решающее слово в вопросе осуществления права. По этим четырём причинам индивидуальные права, по крайней мере, в гражданской и политической сферах, имеют определённые преимущества, даже если мы рассматриваем их исключительно с точки зрения их значения для блага сообществ. Другими словами, существует веское коммунитаристские обоснование прав индивидов.

Таким образом, первое предположение тех, кто считает, что смешанная система прав внутренне противоречива, оказывается ложным. Можно дать по меньшей мере некоторым центральным индивидуальным правам обоснование не индивидуалистическое, не предполагающее, что люди обязательно эгоистичны, т.е. руководствуются исключительно или прежде всего личными интересами. Напротив, мы видели, что эти индивидуальные права могут быть оправданы их громадной ценностью для тех, кому особенно важны общие цели сообщества и кто прежде всего ценит его блага и идентифицирует себя с ним.

И второе предположение тех, кто отвергает теории смешанных прав, в равной степени ошибочно: как можно дать неиндивидуалистическое обоснование прав индивидов, также можно дать “индивидуалистическое” обоснование правам групп. Фактически, в этой главе оно и было дано. Вспомним аргумент с позиции потребности сохранить культуру. Мы отметили, что очень веским аргументом в пользу предоставления меньшинствам в определённых обстоятельствах особых прав групп является то, что обладание такими правами может быть необходимым для сохранения особой культуры и образа жизни группы, с которыми её члены себя идентифицируют и которые дают смысл их целям и планам. Среди этих особых прав групп меньшинств, как отмечалось выше – языковые права и особые права на коллективную собственность. Право на отделение – это только одно из ряда возможных прав групп, которые могут выполнять функции защиты культуры меньшинств.

И там же было показано, что ценность культуры и, следовательно, обоснование предоставления этих прав групп для защиты этой ценности может быть выражено “индивидуалистически” следующим образом: ценность культуры является ценностью соучастия в культуре, ценностью для индивидов, которые являются членами культурной группы.

Это не значит, что член культурной группы или общности ценит культуру прежде всего или даже частично как благо, имеющее для него инструментальное значение, и что его интерес в благах соучастия в культуре эгоистичен. Напротив, предположение, содержащееся в аргументации предоставления прав групп необходимостью сохранения культуры, заключалось в том, что соучастие в культуре, по крайней мере, для большинства людей, ценно само по себе и что членство в общности и соучастие в её благах подразумевает принятие скорее перспективы “наших”, чем перспективы “моих” интересов. Таким образом, хотя представленная ранее аргументация прав групп индивидуалистична, поскольку она обосновывает их ценностью членства в группе для индивидов, она в то же время не индивидуалистична, если индивидуализм интерпретируется узко как эгоизм, исключительное следование личным интересам и отсутствие общих высших целей.

Действительно, некоторые оппоненты либерализма утверждают, что он индивидуалистичен в предосудительном смысле этого слова, то есть предполагает эгоистическую мотивацию и отрицает общие цели. Но это – карикатура на все, кроме, может быть, самых крайних и практически не встречающихся версий либерализма. Как отмечалось в главе 1, либеральный индивидуализм является моральной, а не онтологической доктриной.

Либералы считают только, что с моральной точки зрения индивид: единственное, что, в конечном счёте, имеет значение. Они отнюдь не привержены онтологии, которая отрицает существование групп, или даже такой, которая утверждает, что все возможные характеристики группы могут быть сведены к характеристикам индивидов. Эти онтологические вопросы не имеют для либерализма никакого значения.

Либеральная теория может с лёгкостью признать ряд тезисов, которые легковесная критика либерализма считает противоречащими его принципам – что участие в группах – это благо само по себе, что для того, чтобы описать интерес индивидов в этом участии, надо ссылаться не просто на характеристики индивидов, но на институты и социальную практику, что институциональные и социальные понятия, описывающие интерес индивидов в участии в группах и в борьбе за общие цели, не сводимы к понятиям доинституциональным и досоциальным. Я не буду утверждать, что никто, называющий себя либералом, никогда не отрицал эти тезисы, но наиболее серьёзные версии либерализма никогда их не отрицали, и им никогда не было нужно их отрицать.

Наконец, анализ того, что означает утверждение о наличии какого-либо права, сделанный раньше в данной главе, также убеждает нас, что могут быть как права индивидов, так и права групп. Несколько упрощая, можно сказать, что этот анализ показывает, что понятие права включает два элемента, имеющие отношение к данной проблеме: утверждение, что для обладателя (обладателей) правом допустимы определённые действия, осуществление контроля над определёнными объектами или территорией и т.д., и утверждение, что другие обязаны не мешать в этом обладателю правом или, в случае позитивных прав или прав благосостояния, обязаны предоставить этому обладателю соответствующие блага.

Этот анализ также показывает, что утверждения о наличии прав – это заключения, и соответственно, должны быть поддержаны моральной аргументацией. В некоторых случаях баланс различных моральных соображений скорее будет оправдывать приписывание права индивидам (я старался показать, что так обстоит дело с правами на свободу слова, религии, собраний), в других – скорее группам или индивидам как членам групп и при условии, что право осуществляется коллективно, от имени группы (как в случае с языковыми правами меньшинств или правами групповой собственности). Важно понять, на ком лежит обязанность аргументации в споре между сторонниками либеральной политической теории и теми, кто, как я утверждаю, создаёт карикатуру на неё: те, кто приписывает либерализму крайние и невероятные мотивационные и онтологические тезисы, должны показать, что лучшие версии либерализма действительно зависят от этих тезисов, а это отнюдь не было сделано.

Итак, у нас нет никаких оснований считать, что системе прав, включающей одновременно права индивидов и права групп, обязательно присущи противоречивость и не цельность. Гармонична или нет та или иная смешанная система, будет зависеть от природы прав, которые она включает, от того, как они соответствуют друг другу и совместимы ли их различные оправдания. Пока система прав не выражена более ясно, чем это обычно делается, сказать можно лишь очень немного. Настоящая книга только начинает работу по исследованию возможности смешанной системы, включающей как привычные нам либеральные индивидуальные права, так и некоторые права групп, включая право на отделение.

далее



© Сахаровский центр

Политика конфиденциальности

Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.