Глава 1

Проблемы сецесии

Я спасу Союз… Моя высшая цель в этой борьбе – спасти Союз, а не сохранить или уничтожить рабство. Если бы я смог спасти Союз, не освобождая при этом ни одного раба, я бы это сделал, и если бы я смог спасти Союз, освободив одних и оставив других в прежнем положении, я бы также сделал это. То, что я делаю в отношении рабства и цветных, я делаю, потому что верю, что это поможет сохранить Союз.
Авраам Линкольн21

I. Практическая потребность в теории сецессии

Когда мы размышляем над словами Линкольна о том, что его высшей целью было сохранение Союза, наше чувство благоговения перед его моральным величием уступает место удивлению и даже страху перед его готовностью сохранить человеческое творение, политический союз, еще не просуществовавший и ста лет, любой ценой, каких бы смертей и разрушений это не стоило, и даже ценой сделки с теми, кто владел другими человеческими существами. Мы не можем избежать неприятного вопроса: Если предметом спора было не рабство, то как могло быть оправдано поведение Линкольна? И как отмена рабства, которая до конца конфликта даже не была целью северян, могла оправдать начало войны за удержание Юга в Союзе?

Большинство американцев, вероятно, не могут не думать о нашей Гражданской войне как о войне за ликвидацию рабства. Возможно, у нас отсутствует хладнокровная способность Линкольна жестко разделять проблему рабства и проблемы сецессии. Рабство настолько для нас отвратительно, что вопрос о самой сецессии отодвигается на задний план.

Сегодня мы столкнулись с проблемой сецессии в другом контексте, а вернее, в самых разных контекстах. В бывшем Советском Союзе и бывшей Югославии требования суверенитета вначале выдвигались уже существовавшими федеральными единицами. Но когда начался процесс распада, независимости потребовали и группы, входящие в эти единицы и, казалось, фрагментация может идти бесконечно.

Некоторые видят в этом поразительном подъеме сепаратистских движений неожиданное и опасное возрождение национализма, которое рассматривается ими как одно из наиболее тревожных явлений современной эпохи. Если националистический императив состоит в том, что каждая этническая группа, каждый “народ” имеет право на свое собственное государство, это действительно может привести к бесконечным волнениям и попыткам раздробления большинства существующих государств, ибо многие из них, если не все, появились на исторической арене в качестве империй, и в их сегодняшних границах проживает множество этнических групп или народов22. 

Утверждение, что распространение сепаратистских движений может иметь разрушительные последствия для международного порядка и мира – скорее преуменьшение, чем преувеличение реальной опасности. Как было замечено (кажется, Черчиллем) в отношении ранних сепаратистских движений, которые вызвали первую мировую войну, Балканы производят больше насилия, чем могут потребить в своих пределах. Сходным образом судьба современных сепаратистских движений в отдельных странах может иметь важные последствия даже для тех наций, которые культурно и географически от них далеки. Сецессия способна разрывать старые союзы, стимулировать образование новых, нарушать баланс сил, приводить к появлению беженцев и разрушать международную торговлю. Она может также вести просто к гибели множества людей. И любое государство, действует ли оно или воздерживается от действий, должно занять некую позицию в отношении каждого сепаратистского движения – хотя бы только тем, что признает или не признает независимость отделяющейся группы.

Таким образом, существует настоятельная и практическая потребность в адекватной теории сецессии. Или, скорее, в двух теориях, одной – позитивной и объясняющей, а другой – нормативной и служащей руководством к действию. И несомненно, они должны быть как-то согласованы одна с другой.

Адекватная объясняющая или позитивная теория сецессии должна давать ответы на следующие вопросы:

– Кто пытается отделиться и при каких условиях?

– Когда требование права на отделение – только стратегический блеф для получения каких-то выгод при сохранении своего положения в составе политического союза?

– При каких условиях, кто и какими средствами оказывает сопротивление сепаратистским движениям?

– Какого типа сепаратистские движения с большей вероятностью достигают цели, и при каких условиях?

– При каких условиях сепаратистские движения скорее всего получают признание и (или) поддержку других стран?

– В какой степени национализм, понимаемый как желание политического самоопределения этноса, является главной мотивационной силой в сепаратистских движениях? (Другими кандидатами на роль основных мотивационных факторов могут быть: ощущение себя жертвой исторической несправедливости, желание положить конец тому, что воспринимается как экономическая дискриминация на этнической почве и т.п.)

– Может ли сецессия как пример коллективного действия быть адекватно объяснена при использовании стандартных экономических моделей рациональности, или участие в сепаратистском движении является в значительной мере нерациональным или иррациональным?

– При каких условиях оппозиция государству приводит скорее к попытке отделения, а не к революции?

В настоящее время не существует позитивной теории сецессии, способной дать удовлетворительные ответы даже на большинство этих важных вопросов, не говоря уже о всех23.  И все же можно сказать, что ситуация с нормативной теорией еще более печальна. И вопросы, на которые необходимо ответить нормативной теории сецессии, пожалуй, еще более запутанны.

– На каких основаниях и при каких условиях отделение от государства морально оправдано?

– Какие способы достижения такого отделения морально оправданы?

– При каких условиях и по каким причинам морально оправдано препятствовать сецессии, и какими способами?

– При каких условиях государство может или должно признать и/или активно поддерживать сепаратистское движение в другой стране, и какими способами?

– При каких условиях и какими способами государство может или должно помогать тем, кто препятствует отделению?

В дополнение к этим основным моральным вопросам адекватной нормативной теории сецессии необходимо включать в себя принципиальные ответы и на некоторые морально-правовые вопросы.

– Должно ли существовать конституционное право на сецессию? ( В настоящее время только конституция Эфиопии содержит такое право.) Для каких видов политических союзов и при каких условиях возможно право на сецессию? Если конституция должна включать право на отделение, какие должны быть ограничения этого права и какие процедуры необходимы для его реализации?

– Адекватно ли отношение современного международного права к проблемам сецессии? (Если нет, как оно может быть улучшено в этом отношении? Например, должны ли быть предусмотрены международные суды для улаживания споров между сепаратистами и правительствами государств, от которых они стремятся отделиться, и для решения вопросов о том, оправдано ли данное требование отделения и исполняются ли соответствующие процедуры для его осуществления?)

При такой практической необходимости и теоретической важности вопросов сецессии отсутствие в основных работах по политической философии нормативной теории отделения просто удивительно. Поразительно, но тема сецессии серьезно никогда не обсуждалась ведущими фигурами в истории политической философии. Эта же ситуация, за очень немногими исключениями, сохраняется и в современной политической философии. Правда, хотя сецессия еще не стала серьезной темой дискуссии в теперешний период возрождения политической философии, стимулируемого (по крайней мере отчасти) появлением в 1971 г. “Теории Справедливости” Джона Роулза, совсем недавно было сделано несколько замечаний относительно возможности сецессии как средства, которое в условиях глубокого плюрализма современных обществ может иногда оказаться необходимым. В одном случае была даже сделана попытка начать работу по выведению логических следствий, касающихся сецессии, из одной специфической теории политического обязательства24. Однако систематического исследования моральных и морально-правовых проблем сецессии так и не было предпринято. Главная цель этой книги – исправить этот недостаток.

Эта теоретическая лакуна тем более поразительна, что сецессия является формой отказа государству в его притязаниях на политическую власть, а политическая философия считает одной из своих важнейших задач оправдание политической власти и одновременно – определение условий, при которых притязания государства на эту власть могут быть справедливо оспорены25.  Политические философии содержат теории права на революцию и (хотя зачастую менее разработанные) права на гражданское неповиновение и эмиграцию, но в них нет ничего, что было бы достойно названия теории права на отделение. Но при этом нет и каких-либо серьезных аргументов в пользу того, что теория права на отделение вообще не нужна.

Отсутствие как нормативной теории сецессии, так и доводов в пользу того, что в ней нет необходимости, особенно удивительно для либеральной политической теории. Под “либерализмом” я имею в виду, прежде всего, представление, согласно которому государство обязано защищать основные личные гражданские и политические права, подобные тем, что перечислены в Билле о правах Конституции США – право на свободу слова, религии, и собраний, так же как и право на участие в политике, право на судебный процесс в соответствии с законом и равенство возможностей26. 

Вопрос о праве на отделение ( хотя не обязательно безоговорочном и неограниченном праве), казалось бы, имеет самое прямое отношение к либерализму. Политическая философия, среди наиболее важных ценностей которой – свобода и самоопределение, и которая высоко ценит разнообразие и придерживается того мнения, что легитимная политическая власть так или иначе основывается на согласии управляемых, должна или признать право на отделение, или, напротив, на основании очень серьезной аргументации показать, почему такого права нет.

Однако проблема сецессии выходит за рамки либеральной доктрины. Она имеет самое прямое и непосредственное отношение к, наверное, наиболее ожесточенной (и запутанной) дискуссии современной политической философии: полемике между сторонниками примата прав сообществ, коммунитаристами, и либералами27.  (Коммунитаристы, такие как Майкл Зандель и Чарльз Тейлор, порицают либерализм за “индивидуализм”, за якобы присущее ему пренебрежение важностью идентификации индивида с обществом и с общественным благом). Я убежден, что этот спор зашел в тупик, потому что обе стороны оказались не способны оценить возможности признания и защиты либерализмом ценности сообщества в условиях культурного плюрализма28.  В частности, ни одна из сторон не восприняла всерьез возможность сецессии как способа сохранения приверженности к либеральным институтам в ситуации, когда некоторые типы сообществ не могут процветать в рамках либерального государства, и было бы жестоко и несправедливо принуждать их пребывать в этих рамках.

Совершенно вне зависимости от их спора с либеральной традицией, коммунитаристам следует всерьёз задуматься над проблемой сецессии. Ведь любая политическая философия, которая берет за основу сообщество, должна интересоваться вопросами его границ и прав групп определять свою общую судьбу. И это значит, что коммунитаристы должны непосредственно столкнуться с вопросом – когда и при каких условиях морально оправдана ситуация, когда входящая в состав какого-либо сообщества группа может отделиться от него, чтобы основать своё собственное самоуправляющееся сообщество. Тем не менее основные политические философы коммунитаристской традиции никогда не обращались к этой проблеме и даже не понимали ее важности.

Полное отсутствие разработок проблемы сецессии в либеральной традиции и даже отсутствие сознания их необходимости наглядно иллюстрируется, возможно, наиболее влиятельной, систематической и исчерпывающей либеральной концепцией: “Теорией Cправедливости” Джона Роулса29.  И дело не только в том, что Роулс не предлагает ни свою теорию сецессии, ни аргументов в пользу того, что она не нужна. Более удивительно, что его определение гипотетического общественного договора, из которого, как он полагает, извлекаются принципы справедливости, вообще не оставляет возможности серьезного обсуждения проблемы сецессии. Воображаемые договаривающиеся стороны должны исходить из того, что им отныне предстоит быть участниками “совместного проекта навечно”30.

И Роулсу было бы не просто отвергнуть это предположение. Это подорвало бы, или по крайней мере серьезно ослабило, аргументацию, которая играет центральную роль в его обосновании принципов справедливости. Роулс утверждает, что участники идеального общественного договора должны взвесить “тяжесть обязательств”: Они должны спросить себя, смогут ли они сохранять искреннюю верность принципам, избираемым ими, когда они будут на деле претворены в жизнь.31  Он заявляет, что, с точки зрения “тяжести обязательств”, его принципы превосходят своих главных соперников, в особенности утилитаристские принципы справедливости, которые могут требовать больших жертв от индивидуумов или их групп ради максимальной общей пользы. Какую бы силу не имела аргументация Роулса в пользу “тяжести обязательств”, она по меньшей мере ослабляется, если не уничтожается, в том случае, если участники договора знают, что они могут ослабить узы своих обязательств выходом из общего проекта или используя угрозу выхода, чтобы вновь обсудить условия общественного договора и сделать их более выгодными для себя. Но вслед за вопросом о том, может ли теория Роулса быть пересмотрена, чтобы найти в ней место проблеме сецессии, встаёт еще более общий вопрос: может ли вообще какая-либо приемлемая форма политической теории идеального договора включать право на сецессию, не подрывая тем самым силу своих исходных аргументов?

В оправдание отсутствия сколь либо серьезного рассмотрения проблемы сецессии, кто-нибудь может сказать, что сецессия – проблема только для неидеальной нормативной теории, а первоочередная задача политической философии – создать приемлемую идеальную теорию. Задача идеальной теории заключается в артикуляции и защите принципов справедливости для общества, в котором эти принципы полностью претворены в жизнь. (Напротив, неидеальная теория имеет дело с принципами, которые соответствуют ситуациям, когда такой справедливости нет.) В условиях полного соответствия принципам справедливости найти оправдание для сецессии невозможно, следовательно идеальная теория вообще не нуждается в праве на сецессию32. 

Это утверждение страдает от двух недостатков. Во-первых, оно оставляет необъяснимым тот факт, что политическая философия, почти совсем не интересуясь сецессией, уделяет много внимания оправданию революции и отчасти – гражданского неповиновения, при том, что эти формы отрицания политической власти безусловно относятся к компетенции неидеальной теории. Это наиболее очевидно в случае с революцией, ибо условия, при которых революция обычно считается оправданной – это как раз те условия, когда принципы справедливости или вообще не соблюдаются государством, или активно им нарушаются. Но если политическая философия имеет право интересоваться этим вопросом неидеальной теории, почему она не должна интересоваться так же и сецессией? Даже если сецессия и является вопросом неидеальной теории, полная неисследовательность этой проблемы остается необъяснимой.

Во-вторых, эта точка зрения предполагает, что единственное веское оправдание сецессии заключается в том, что государство не соблюдает принципов справедливости, то есть, что сецессия может быть оправдана только несправедливостью. Но это предположение считает решенным один из наиболее важных вопросов, к которому только еще только должна обратиться нормативная теория отделения. Нельзя просто так оставить без внимания возможность таких обстоятельств, при которых группа, живущая под юрисдикцией государства, может иметь основания стремиться к полной политической автономии по совершенно другой причине: для того, чтобы иметь возможность выразить и поддерживать иные, не связанные со справедливостью, ценности, – особую идею общины или свой идеал религиозной жизни. Предположим, например, что некая группа привержена идеалу прямой партиципаторной демократии (“демократии участия”), которую так прославлял Руссо. Предположим также, что эта группа считает, и не без оснований, что такая форма политического сообщества не может быть реализована в рамках большого государства, чьими гражданами в настоящее время являются ее члены. Или предположим, что какая-либо этническая группа справедливо считает, что создание своего собственного суверенного государства – единственный способ сохранить свою особую культуру. Основанием притязаний этой группы на политическую независимость не обязательно должно быть то, что с ее членами несправедливо обращались, и, на самом деле, моральные и конституционные права ее членов могли никоим образом не ущемляться. И все же нельзя просто так отмахнуться от вопроса о праве такой группы на отделение.

Здесь можно привести аналогию с разводом. Почему необходимо считать, что единственным оправданием развода может быть лишь то, что один из супругов наносит вред другому, нарушает его (ее) права, обращается с ним (ней) несправедливо? Ведь могут быть и другие, не менее уважительные причины желания положить конец этому союзу: он может просто не соответствовать тем нуждам и стремлениям, для удовлетворения которых он был создан, одна или обе его стороны кардинально изменились за это время и т.п. Если мы будем смотреть на политический союз как на аналог брака, то есть не как на неизменный природный факт, а как на человеческое творение, созданное (по крайней мере частично), чтобы удовлетворить нужды тех, кто в него входит, тогда становится уже далеко не очевидно, что лишь несправедливость может быть единственным оправданием расторжения такого союза.

Когда мы начнем обсуждать различные аргументы в пользу права на отделение, станет ясно, что сецессия является центральной проблемой политической философии. Вопрос же о том, надо ли ее рассматривать в рамках идеальной или неидеальной теории, в конце концов, как мы увидим, имеет второстепенное значение.

II. Сецессия и основные проблемы
политической философии

Систематические размышления о моральных аспектах проблемы сецессии приводят к интересным выводам не только относительно самой сецессии. Разрешение моральных и морально-правовых проблем отделения заставляет нас пересмотреть большинство, если не все, основные проблемы политической философии и по-новому оценить значение либерализма. Природа политического обязательства и власти, значение гражданства, связь между политической властью и территориальным суверенитетом, различия между федеральной и нефедеральной системами, моральное значение или аморальность национализма – все эти вопросы и многие другие неизбежно возникнут, раз мы взялись за разработку нормативной теории сецессии. Кроме того, теоретизирование на тему сецессии даст нам новые ценные перспективы разрешения этих вопросов и раскроет несостоятельность традиционных подходов к ним. В частности, идеи относительно сецессии, представленные в этой книге, с неожиданных сторон осветят основы либерализма и создадут возможность пересмотра очевидного отказа либеральной доктрины признать права группы в качестве основных моральных или конституционных прав. Это, в свою очередь, поможет объяснить, почему либерализм, несмотря на то, что придает особое значение самоопределению, многообразию и согласию, не уделяет должного внимания праву на отделение и в основном хранит безмолвие в отношении проблемы сецессии.

Существует историческое объяснение, по крайней мере, в отношении к современному международному праву, этому относительному пренебрежению не только правом на отделение, но и правами групп вообще. Общеизвестно, что в межвоенный период два фактора настолько дискредитировали идею прав меньшинств, что с 1945 г. международное право в основном отказалось от нее в пользу идеи индивидуальных прав. Первым было злоупотребление Гитлера призывами к правам меньшинств (Гитлер, как известно, оправдывал свои завоевания Чехословакии и Польши тем, что он спасал проживающих там этнических немцев от преследований со стороны ненемецкого большинства). Вторым была неудача Лиги Наций в справедливом и эффективном претворении в жизнь договоров, гарантирующих права малых народов, которые проистекали из Версальского договора. Права меньшинств занимали выдающееся место не только в риторике, но и в самой структуре Лиги Наций. Поэтому понятно, что Объединенные Нации, которые пытались создать после разгрома Германии новый международный порядок, подозрительно относились к самой идее прав меньшинств. Но хотя это может объяснить смещение акцента современным международным правом с прав групп на права индивидов, это не в состоянии объяснить фактическое отсутствие понятия прав групп, и в особенности идеи права на отделение, в более ранней либеральной теории.

Моя гипотеза заключается в том, что либералы обычно предпочитали игнорировать проблему сецессии, поскольку не знали, как соотнести её с двумя фундаментальными принципами либерализма – универсализмом, унаследованным либерализмом от просветительского рационализма, и приоритетом индивидуальных прав, который проистекал из убеждения либерализма в том, что основная единица в моральном универсуме – это индивидуальная личность.33  (Важно подчеркнуть, что этот “индивидуализм” – моральный, а не онтологический. Либерализму нет никакой необходимости утверждать, что группы или коллективы не существуют, или что они обладают меньшей реальностью, чем индивиды, или даже доказывать, что все свойства групп могут быть сведены к свойствам индивидов, которые их составляют. Повторяем: индивидуализм либерализма относится исключительно к моральной сфере.)

Универсализм либерализма – его вера в то, что для морально-политической теории в конечном счете важна лишь способность каждого из нас жить как свободные и ответственные люди, а не наши различия как немцев, китайцев, зулусов, тамилов или хорватов – приводит его к тому, что он подозрительно относится к сепаратистским политическим движениям и стремится скорее к всеобщему применению единого набора принципов политического порядка. Поэтому первоочередным вопросом для либералов становится вопрос о том, соответствует ли этим всеобщим принципам данная политическая система. Попытка же найти какое-либо иное основание для выбора принадлежности к тому или иному политическому союзу кажется либералам иррациональной и даже опасной.

Либерализм убежден, что с точки зрения морали имеют значение прежде всего индивиды, и его враждебность по отношению к тем, кто, вроде бы, собирается обесценить индивида во имя коллектива, вкупе с либеральным универсализмом, делает его как минимум подозрительным к самой идее прав группы. Эта подозрительность привела (по крайней мере, некоторых либеральных мыслителей) к недооценке роли, которую права группы, включая право на сецессию, могут играть в защите именно индивидов и тех ценностей, которые они утверждают в своей жизни, в особенности ценности, которой является для них членство в данной группе34.  И это, как я буду стараться показать, является ошибкой.

III. План данной книги

В связи со сложностью всех этих вопросов, будет полезным предварительно набросать структуру нашего исследования. Оставшаяся часть этой главы содержит концептуальные разъяснения – анализ понятия сецесии, включающий классификацию типов сецессии. Главы 2 и 3 приведут в порядок и дадут оценку основным моральным аргументам за и против сецессии, уделяя особое внимание территориальным притязаниям, которые включаются в требование отделения, и различным основаниям, которые могут быть приведены в их поддержку. В главе 4 набросаны основные контуры конституционного права на отделение. Хотя эта глава – лишь попытка создать идеальный конституционный проект, она, тем не менее, имеет определённое практическое значение. По мере того, как в результате сецессий появляются всё новые государства, многие из них сами начинают сталкиваться с возможностью новых отделений. Поэтому, наверное, никогда ещё не было такой потребности в ясном анализе конституционного права на отделение.

На протяжении этих глав моральное исследование иллюстрируется взятыми из реальной жизни примерами, охватывающими широкий круг исторических и современных случаев сецессии – от Гражданской войны в Америке до сепаратистских требований Катанги, басков, прибалтийских республик, движений за отделение в Южной Африке и Канаде. Каждый из этих случаев обсуждается только для того, чтобы проиллюстрировать и уточнить моральный и конституционный анализ. Никаких претензий на целостный политический и исторический анализ у автора нет. Наконец, глава 5 суммирует и связывает воедино основные выводы исследования.

IV. Понятие сецессии: предварительное разъяснение

Будет полезно сопоставить сецессию с другими способами, какими отдельные индивиды или группы могут бросить вызов политической власти или изменить свои отношения с государством: революцией, гражданским неповиновением и эмиграцией35.  Содержащееся здесь разъяснение является лишь предварительным – по мере того, как мы будем продвигаться в создании теории сецессии, будет углубляться и наше понимание того, что такое сецессия.

Между такими понятиями, как революция, сецессия и гражданское неповиновение, какого-либо общепринятого набора отличий не существует. В частности, термин “гражданское неповиновение” употребляется разными авторами по-разному, в более широком или в более узком смысле36.  Приводимое здесь предварительное разграничение этих понятий не предполагает дать ответы на все вопросы об этих разных способах оспаривания политической власти. Его цель заключается лишь в освещении темы сецессии.

В отличие от революционеров, для сепаратистов основная цель состоит не в свержении существующего правительства и не в фундаментальных конституционных, экономических и социополитических изменениях в рамках существующего государства. Вместо этого, они хотят ограничить юрисдикцию государства с тем, чтобы вывести из нее их собственную группу и территорию, которую она занимает. Важнейшее отличие сецессии от революции состоит в том, что успешная сецессия, стремящаяся лишь ограничить власть государства, не аннулируя ее, не предполагает, как революция, свержения правительства (хотя на деле, конечно, она может к этому привести). Сепаратист не отрицает политическую власть государства как таковую, а только ту власть, которая распространяется на него и других членов его группы, и на территорию, которую они занимают. Далее, попытка отделиться – это стремление к независимости от государства, от которого отделяешься, но совершенно не обязательно – попытка достичь полной политической независимости. В некоторых случаях группа может стремиться отделиться от одного государства для того, чтобы стать частью другого. (Например, некоторые жители Трансильвании хотят отделиться от Румынии и войти в состав Венгрии.) Поэтому было бы ошибкой дать определение сецессии как отделения от существующего государства с целью создания своего собственного суверенного государства. Тем не менее, в большинстве случаев сепаратисты всё же добиваются статуса суверенного государства, и поэтому нас будет интересовать главным образом сецессия как способ достижения политической независимости.

Еще более сложным является выявление различий между сецессией и гражданским неповиновением. Иногда гражданское неповиновение противопоставляется революции по следующим основаниям. Гражданское неповиновение в отличие от революции не направлено на свержение правительства; более того, оно в основном предполагает признание его легитимности. Вместо этого, участники гражданского неповиновения сознательным и открытым нарушением закона или законов оказывают сопротивление определенной политике или деятельности правительства и делают это, исходя из своего понимания политической морали. Например, движение гражданского неповиновения в Соединенных Штатах не подчинялось законам сегрегации на том основании, что они безнравственны и неконституционны.

Это общее определение “гражданского неповиновения” совместимо и с некоторыми актами такого неповиновения, целью которых являлась сецессия. Например, движение ненасильственного гражданского неповиновения под руководством Ганди стремилось к независимости Индии, то есть к её отделению от Британской Империи. И это не было попыткой революции, свержения британского правительства.

Отделение – не единственный способ, с помощью которого группа индивидов может стремиться освободиться от юрисдикции государства. Другой способ – эмиграция. Члены религиозной или этнической группы могут требовать права эмигрировать и таким образом выйти из-под юрисдикции государства, не оспаривая при этом его власть над теми, кто остается в его границах. Поэтому эмиграция, в отличие от сецессии, отрицает не территориальные притязания государства, а только его право контролировать выход из территории, на которой оно провозглашает свой суверенитет. Сецессия, напротив, – попытка выйти за пределы государственной власти, не переходя существующие территориальные границы этой власти, но изменяя сами эти границы. Требование права на эмиграцию – это лишь отрицание власти государства удерживать граждан в своих границах. Требование права на отделение – это отрицание самих притязаний государства на определённые границы. Следует подчеркнуть: сецессия неизбежно подразумевает притязания на территорию. Природа этого притязания и различные основания для него позже будут проанализированы более детально37. 

Даже если мы определяем сецессию только как территориальное отделение, всё равно возникают определённые проблемы с использованием этого термина, причём сомнительные терминологические различия могут использоваться для подчёркивания различий нормативных. Например, представители литовского правительства, стремившегося к отделению Литвы от СССР, протестовали против определения себя как “сецессионистов”, утверждая, что поскольку Литва на законном основании никогда не являлась частью Советского Союза, то и движение, направленное на разрыв связей с Советским Союзом, нельзя называть сепаратистским или сецессионистским. Нормативный момент, который литовцы стремились подчеркнуть, имеет существенное значение: тот факт, что их страна была насильственно присоединена к Советскому Союзу путем сделки в 1940 г. между Гитлером и Сталиным и её нелегитимной ратификации, с моральной точки зрения создает совсем иную ситуацию. Однако, возможно, было бы лучше прямо заявить эту нормативную позицию, а не облекать её в форму чисто терминологических различий. В последующем изложении термин “сецессия” будет применятся к любым движениям за отделение, вне зависимости от того, был или не был легитимен тот союз, отделиться от которого они стремятся. Но ничего существенного в этих терминологических различиях нет, и те, кто предпочитает использовать альтернативную терминологию, могут легко перевести в нее мое рассуждение.

На первый взгляд, отношения между разными формами отрицания государственной власти заключаются в следующем: 1) Если революция оправдана, тогда а fortiori оправдана и сецессия, поскольку любые пороки политического строя, достаточно серьезные, чтобы оправдать полное отрицание государственной власти, несомненно, могут служить оправданием отказа от подчинения этой власти на части территории, входящей в ее юрисдикцию. 2) Для сецессии требуются более серьезные основания, чем для эмиграции, потому что требования права на эмиграцию оспаривают только власть государства над группой людей (или, если быть более точным, власть государства препятствовать их выходу из-под его юрисдикции), но не оспаривает его власть и над этими людьми, и над территорией, которую они занимают.

Это второе утверждение, как я докажу, в значительной степени верно, хотя одним из главных возражений против сецессии является то же, что может быть и серьезным возражением против эмиграции, а именно то, что я называю доводом распределительной справедливости, который предполагает наличие ограничений на те ресурсы, которые группа может в одностороннем порядке вывести из государства. В случае эмиграции такими ресурсами является “человеческий капитал” самих эмигрантов (ресурсы, которые в значительной степени могут быть продуктом общественного инвестирования), а также движимое имущество, которое они намереваются взять с собой. В случае же сецессии ресурсы включают в себя ещё и природные богатства и недвижимый капитал, находящийся на территории, которую ее обитатели хотят отделить.

Первое же утверждение (если оправдана революция, то а fortiori оправдана и сецессия), как я буду стараться показать – просто неверно. Оно неверно, поскольку сецессия при определенных обстоятельствах может предполагать нарушение прав собственности индивидов или групп, и эти нарушения – а не только несправедливости, совершенные государством, – имеют прямое значение для вопроса о моральной оправданности отделения. При отделении одна группа экспроприирует землю или имущество, принадлежащее другим. Моральная обоснованность этого ущерба будет зависеть от того, кто на самом деле имеет законное право на это имущество. И тот факт, что правительство, совершив преступления, потеряло свою легитимность, ещё отнюдь не означает, что сепаратисты по этой причине имеют право на землю и на другое имущество отделяемой территории. Например, противники сепаратистского движения могут утверждать, что землей владеет народ в целом, а правительство – лишь доверенное лицо народа, как бы его управляющий или “фирма по распоряжению имуществом” – и поэтому даже крайняя несправедливость, совершенная правительством, сама по себе не аннулирует право народа на землю, и уж тем более не дает право на неё группе, которая желает отделиться. Или некоторые люди, которые не хотят отделения, могут утверждать, что они являются частными собственниками определенной части земли или природных ресурсов отделяемой территории, и что сецессия нарушила бы их права собственности. Таким образом, даже если в каком-то смысле верно, что сецессия является менее радикальным способом отрицания политической власти, чем революция, из этого не следует, что всякий раз, когда оправдана революция, оправдана и сецессия. Такое заключение не учитывает всей сложности территориального вопроса и других вопросов распределительной справедливости, возникающих в связи с сецессией. Эти проблемы будут более детально обсуждаться в главах 2 и 3. 1. Групповая и индивидуальная сецессии

Хотя термин “сецессия” обычно применяется в отношении группы, некоторые либеральные мыслители в последние десятилетия исследуют и идею индивидуальной сецессии. Однако они не всегда используют это выражение, предпочитая в ряде случаях для обозначения тех, кто хочет, отрицая власть государства, остаться in situ в пределах его границ, термин “независимые”38.  Такие индивиды – не революционеры, поскольку у них нет ни малейшего желания свергнуть правительство или заменить его новым политическим порядком (они могут быть, однако, анархистами, отрицающими законность вообще всех форм политического порядка). Они также и не совершают акт гражданского неповиновения (если этот термин, гражданское неповиновение, подразумевает, что часть граждан считает государство в целом легитимным, оспаривая только некоторые из ее законов или его политику). От тех, кого обычно идентифицируют с сепаратистами-сецессионистами, они отличаются только в том, что настаивают на своем неприятии территориальных границ государства и границ его юрисдикции не в качестве членов какой-либо группы, а как отдельные индивиды, и при этом не стремятся установить новую политическую власть, отличную от власти данного государства. Равным образом, они не стремятся и перейти под власть какого-либо другого государства.

Такими индивидуальными сепаратистами могут стать отчаявшиеся групповые сепаратисты. Именно так произошло, кажется, в случае с Торо39.  Приблизительно в первой четверти девятнадцатого века в Новой Англии было сепаратистское движение40.  Некоторые жители Новой Англии предпочитали отделиться, нежели оставаться в союзе, запятнанном грехом рабства. Когда неудача этого сепаратистского движения стала очевидна, отдельные его участники перешли к актам гражданского неповиновения, а также тайному нарушению законов о беглых рабах. Другие же, включая, очевидно, и Tоро, полагали, что для них единственно верный с моральной точки зрения путь – это попытаться самим, индивидуально, уйти из политического союза, который они считали несправедливым. Стоит заметить, что сепаратист-одиночка не обязательно представляет собой меньшинство, состоящее из одного человека. Он или она могут быть членами группы, которой не удалось достичь сецессии в результате обычных препятствий, возникающих на пути коллективного действия. Даже если большое количество людей хочет отделиться, они могут оказаться не в состоянии это сделать в результате так называемых парадоксов рациональности: они вполне могут оказаться не в состоянии преодолеть проблемы, возникающие в связи с желанием людей воспользоваться чужими усилиями и/или в связи с отсутствием уверенности в успехе коллективного действия. Не вдаваясь в эти проблемы, поясним лишь, что такие коллективные цели, как сецессия (или как национальная оборона, энергосбережение, контроль над загрязнением окружающей среды и т.п.) могут не быть достигнуты, если определенное число лиц, которые эту цель разделяют и являются потенциальными участниками борьбы за её достижение, решат воздержаться от участия в борьбе, надеясь, что разделят выгоду от достигнутой цели, даже если сами не будут содействовать ее достижению. Коллективное действие может оказаться слишком слабым и в том случае, если определенное количество потенциальных участников воздержится от него, поскольку они не уверены в том, что в нём будет участвовать достаточное число других людей. В каждом из этих случаев коллективное благо может быть не достигнуто, несмотря на то, что каждый член группы к нему стремится, и даже если способы его достижения известны и реальны. Эти неудачи коллективного действия не являются результатом иррациональных факторов в обычном понимании этого слова, например, слабости воли. Наоборот, именно рациональность индивидов, по крайней мере в той степени, в какой она отождествляется с размышлением о соотношении средств и цели и способностью определить, какое из альтернативных действий может принести наибольшую выгоду при наименьших затратах, оказывается в данных случаях источником неудач коллективного действия. (Отсюда название – “парадоксы рациональности”.) Что является наиболее рациональным для каждого в отдельности, а именно бездействие, оказывается нерациональным для всех, оборачивается неудачей в достижении блага, которое нужно всем41.  Индивидуальная сецессия поэтому может быть выражением моральной реакции на неудачу в достижении групповой сецессии.

Хотя, как я считаю, вопрос о праве на индивидуальную сецессию – весьма интересный, напрямую в этой работе он мной затронут не будет. Вместо этого я сконцентрирую внимание на отделении групп, которое, несомненно, с практической точки зрения является наиболее актуальной формой сецессии, по крайней мере, в современных социально-политических условиях. Однако, некоторые вопросы, которые я затрагиваю, будут иметь непосредственное отношение и к индивидуальной сецессии. Кроме того, если кто-то станет протестовать против термина “индивидуальная сецессия”, считая, что отделяться, совершать сецессию, могут только группы индивидов, у меня нет возражений против этого – вполне можно употреблять термин “индивидуальные независимые”, а не индивидуальные сепаратисты. Если мы примем эту терминологию, мы можем сказать, что главным предметом рассмотрения в этой книге является сецессия, а не индивидуально провозглашенная независимость. 2. Сецессии центральных и сецессии окраинных регионов

Мы можем также сопоставить две совершенно различные географически ситуации сецессий. В первой сепаратисты занимают и требуют права на территорию, полностью окруженную оставшейся частью государства, на которую они не претендуют (то есть они как бы хотят сделать дырку в бублике). Во второй, более распространенной ситуации, территория, на которую сепаратисты предъявляют свои права, является частью территории государства, расположенной на его окраине. Сецессия центральной области поднимает вопросы, которые не возникают в ситуации окраинной сецессии. В частности, в этой ситуации отделившиеся сепаратисты в ряде аспектов могут как бы жить за чужой счёт, не заботясь, например, о национальной обороне, обеспечиваемой оставшейся частью государства, поскольку лишить новое государство преимуществ, вытекающих из его географического положения, было бы очень сложно или просто невозможно. Такая ситуация дает основания потребовать от сепаратистов какую-то компенсацию государству, чья территория их окружает.

Мы можем также различать сецессии дисперсных групп от сецессий групп, живущих вместе, на одной территории. В большинстве случаев территория, на которую претендуют сепаратисты – сплошная; но это не обязательно. Две или более части отделяющейся территории могут быть отделены друг от друга оставшейся территорией государства. И действительно, существуют исторические примеры государств, чья территория не составляла единого и непрерывного пространства. Например, до того, как Восточный Пакистан отделился, взяв название Бангладеш, Пакистан был разделен на Восточный и Западный, между которыми находилась территория Индии. 3. Сецессия от государства и сецессия от одной из его составляющих

Фактически в любое территориальное политическое образование входят какие-то образования меньшего ранга. В Соединенных Штатах, например, существует федеральное правительство, правительства пятидесяти штатов, в каждом штате – разное число графств, а в графствах, в свою очередь, то или иное число муниципалитетов. Основное внимание в этой книге будет уделено отделению от государств (таких как Канада или Советский Союз), но при этом важно иметь в виду возможность сецессии меньших масштабов, отделений от территориальных политических единиц меньшего ранга. В зависимости от характера стремлений разных сепаратистских групп, в ряде случаев для них может оказаться вполне достаточным отделение не от государства в целом, а от одной из входящих в него территориально-политических единиц. Например, если единственной политической целью группы является приобретение и удержание контроля над определенными функциями, закрепленными за властями графств, например, над местной политикой в отношении загрязнения окружающей среды, тогда создание нового графства из части территории, которая уже принадлежит одному из них, может оказаться более разумной стратегией, чем попытка захватить контроль над властью в графстве с помощью обычных избирательных процессов. В некоторых из Соединенных Штатов (таких, как Теннесcи), некоторые графства были созданы именно таким отделением от уже существующих графств42.  Швейцарская конституция 1975 г. содержит положение, дающее возможность кантонам раскалываться на “полукантоны”, хотя права выходить из состава Швейцарской Конфедерации у кантонов нет43.  Таким образом, она допускает “локальную”, но не “национальную” сецессию. 4. Сецессия большинства и сецессия меньшинства

При обсуждении темы сецессии сепаратистов обычно рассматривают в качестве меньшинства. Во многих, возможно, в большинстве случаев, это действительно так. Но, строго говоря, это не обязательно. (Если бы, например, сепаратистское движение Новой Англии, упоминавшееся нами ранее, разрослось бы до такой степени, что включило в себя большинство людей, проживающих в этом регионе, а в то время его жители составляли большинство населения страны, тогда мы бы имели дело со случаем, когда именно большинство стремится отделиться от меньшинства. На деле, однако, это движение привлекло на свою сторону только незначительное меньшинство жителей Новой Англии.)

Территория, к отделению которой стремятся живущие на ней сепаратисты, может быть не только частью государства, на которой живёт демографическое большинство, но также и географически, пространственно большей частью государства. Кто-нибудь, однако, может возразить, что при такой ситуации мы должны говорить не о сецессии, а скорее об “исключении” – большинство или группа, занимающая большую территорию, вытесняет из своей среды меньшинство путем изменения границ. Но здесь также большее значение имеет само разграничение, а не выбор определяющих его терминов. Вопрос, который возникает при рассмотрении таких возможных ситуаций, состоит в следующем: если мы признаём право меньшинства на отделение, то не следует ли из этого, что нужно признать и право большинства на “исключение” меньшинства? 5. Сецессия богатых и сецессия бедных

С моральной точки зрения более интересным различием, чем то, о котором мы только что говорили, является различие между сецессией богатых и сецессией бедных. В нескольких реально существовавших случаях попыток сецессии, включая борьбу Катанги за отделение от Конго44,  борьбу Биафры за выход от Нигерии45  и сепаратистское движение басков в Испании, регион, стремящийся к независимости, в материальном отношении является более богатым и/или экономически более развитым, чем остальная страна46.  Сходным образом, одним из факторов, приведших к отделению Словении от Югославии, было, очевидно, то, что Словения имела лучшие экономические перспективы, чем другие регионы страны.

Сецессия более благополучного района может отстранить менее благополучные от получения важных благ, которые они ранее имели благодаря кооперации частей объединенного, еще не раздробленного государства – благ, которые они не в состоянии получить, сотрудничая лишь друг с другом или с какими-либо третьими странами. Справедливо ли такое отстранение?

Мы характеризуем сецессию более развитых и богатых регионов как “отстранение”, поскольку предполагаем, что, отделяясь, имущие уклоняются от своих обязательств по отношению к неимущим. Если распределительная справедливость требует некоторого перераспределения богатства от богатых к бедным, и это перераспределение приостановиться, когда богатые граждане выйдут из схемы сотрудничества, которая до сих пор объединяла их с бедными, тогда мы склонны сделать вывод, что сецессия богатых с моральной точки зрения предосудительна. Если мы предполагаем, что те, кто проживает на отделяющейся территории, своим богатством обязаны в основном природным ресурсам этой территории, и что природные богатства страны принадлежат всем её жителям, мы также придем к выводу, что сецессия богатых несправедлива. Но, конечно, каждое из этих предположений спорно.

Во-первых, богатые могут утверждать, что они не уклоняются от законных обязательств, а только освобождают себя от эксплуатирующей их перераспределительной политики – что плоды их высокой производительности несправедливо у них забираются, чтобы принести выгоду другим, тем, кто не имеет на них права. Если же богатые сепаратисты должны будут объяснить, на каких основаниях они утверждают, что существующая перераспределительная политика на деле является их эксплуатацией, они могут дать два разных ответа, согласующихся с различными представлениями о распределительной справедливости. Первый ответ заключается в том, что даже если справедливость и требует некоторого перераспределения от богатых к бедным, перераспределительная политика государства превышает эти требования справедливости, и именно это чрезмерное перераспределение является эксплуатацией богатых бедными. Но возможен и второй, более радикальный ответ – что любое перераспределение есть ipso facto эксплуатация и несправедливость. Последняя точка зрения основывается на очень спорной радикальной либертарианской теории распределительной справедливости, которую я и многие другие более детально критиковали в других публикациях47.  Эта теория равнозначна позиции, согласно которой богатые вообще не обязаны помогать своим менее обеспеченным согражданам (или кому-либо еще), если только они ясно и добровольно не обещали оказать такую помощь, или если этого не требует исправление несправедливостей, совершенных в прошлом. (Такая радикальная либертарианская позиция не совместима даже с самыми минимальными элементами “welfare state – государства социального обеспечения”.)

Таким образом, возможность имущих отделиться от неимущих принуждает нас занять какую-либо сторону в главном споре вокруг теории распределительной справедливости: между либертарианскими (т.е. выступающими против перераспределения) теориями и теориями “государства социального обеспечения”, поскольку согласно первым теориям сецессия имущих легитимна, тогда как согласно последним она является нарушением обязательств по перераспределению общественного богатства. В зависимости от того, какую теорию справедливости, либертарианскую или “государства социального обеспечения”, мы принимаем, вопро с о сецессии богатых может трактоваться совершенно по-разному.

Как мы только что видели, одно из возражений на обвинение в том, что сецессия богатых несправедлива, состоит в утверждении, что государство, когда оно ещё было единым, занималось эксплуатирующим перераспределением. Другой способ, с помощью которого богатые могут защитить свое право на сецессию – это отрицание того, что отделяющаяся территория и ее ресурсы принадлежат всему народу страны и поэтому по справедливости не могут быть произвольно изъяты сепаратистами из “общего богатства”. Сепаратисты могут опровергнуть обвинение в том, что они незаконно захватили территорию и ее ресурсы, если они смогут доказать, что они не являются общей собственностью, а принадлежат лишь сепаратистам, как коллективным, так и индивидуальным собственникам. Например, народы Балтии могли утверждать, что Литва, Латвия и Эстония принадлежат им, а не народу Советского Союза, потому что они была несправедливо аннексированы в 1940 г.

Моей целью на данном отрезке исследования не является разрешение какой-нибудь из этих сложных проблем. Она состоит лишь в том, чтобы показать важность разграничения между сецессией богатых и сецессией бедных для моральной оценки сецессии на основе различных теорий распределительной справедливости. Более подробно эти вопросы будут рассмотрены в главах 2 и 3. 6. Сецессия или только большая степень автономии

Иногда не совсем ясно, считать ли определенное политическое движение направленным на отделение от государства или только на достижение большей автономии в пределах гибкой федеральной системы. Современный пример проиллюстрирует эту ситуацию. Лидеры канадской провинции Квебек, в которой на протяжении всей её истории постоянно возникали сепаратистские движения, требовали, чтобы их провинция была официально признана в Мич-лейкском соглашении (предлагаемой поправке к конституции) в качестве “отдельного общества” в пределах Канады. Впоследствии, когда с ратификацией этого соглашения возникли трудности, некоторые представители Квебека угрожали сецессией. Но разница между достижением статуса “отдельного общества” и отделением совершенно неясна. Канада уже – федеративная система, являющаяся примером более свободного типа федерализма, чем федерализм Соединенных Штатов, так как канадские провинции имеют большую автономию в решении ряда важных вопросов, чем штаты в американской системе. Очевидно, Квебек в своем требовании быть признанным в качестве “отдельного общества” стремился к еще большему ослаблению федеральных уз. Однако, остаётся неясным, считать ли это стремлением к преобразованию Канадской Федерации, или уже просто к ее ликвидации.

Мы можем представить себе некий континуум уровней политических союзов, начинающийся с унитарного государства, переходящий затем к “рыхлому” федеральному устройству, иногда называющемуся конфедерацией, и завершающийся союзом между суверенными государствами. В этом континууме могут быть пункт или ряд пунктов, где определение данной организации как союза между суверенными государствами или как слабой конфедерации достаточно произвольно. Если бы, например, другие провинции Канады последовали примеру Квебека в требовании большей независимости, в результате мог бы образоваться политический союз, который не сильно отличался бы от того, который возникает в результате интеграции Европы.

Основной концептуальный вопрос, возникающий из рассмотрения этих примеров – в какой момент стремление к большей автономии переходит в требование сецессии? Во многих, возможно, в большинстве случаев, сепаратисты хотят не просто независимости от существующего государства, но и суверенитета нового политического образования, которое они стремятся создать. Как отмечалось ранее, это не обязательно: сепаратисты могут хотеть выйти из одного политического союза, чтобы присоединиться к другому. Но давайте обратимся к более обычному случаю, когда сторонники независимости добиваются именно полной независимости, то есть суверенитета. Тогда мы сможем ответить на этот концептуальный вопрос в два этапа.

Во-первых, предположим, что требование сецессии – это попытка установить суверенитет. Во-вторых, мы составим вероятный перечень необходимых условий и признаков суверенитета. Далее мы можем определить, является ли требование большей независимости от государства попыткой сецессии, соответствует ли требуемый новый статус признакам суверенитета. Такая постановка вопроса избавит от понятийной путаницы, вроде той, с которой мы встречаемся в следующем заявлении Горбачева: “Мы расширяем суверенные права республик. И мы надеемся, что полноценная федерация… решит все накопившиеся проблемы”48.  В этом заявлении Горбачева говорится о предполагаемом статусе советских республик как о суверенитете (что подразумевает полную независимость), но одновременно предполагается, что они будут членами федерации (не просто союза), что, естественно, противоречит идее полной независимости. Возможно, он имел в виду, что в новой Советской Федерации республики будут обладать некоторыми, но не всеми правами суверенитета.

Вероятно, наиболее очевидным кандидатом в перечень необходимых признаков суверенитета является возможность объявлять войну и заключать мир. Возможность контролировать выход и вход на территорию своего государства является уже несколько более спорным признаком. Возможность чеканить и печатать деньги – тоже далеко не очевидный признак. Например, если западноевропейская интеграция предполагает использование единой денежной единицы, из этого ещё не следует, что каждое государство-участник этой интеграции теряет свой статус суверенной нации. Даже право контролировать выезд и въезд сомнительно в качестве необходимого признака суверенитета: всё зависит от того, как определять право такого контроля. Мы по-прежнему можем говорить о Европейском Союзе или Конфедерации Наций, но не о Европейском государстве, хотя входящие в него страны, сохраняя за собой право решать, кто может стать их постоянным жителем, уже не могут самостоятельно ставить собственные ограничения на въезд и выезд на свою территорию. Похоже, что стоит нам уклониться от относительно четкого критерия возможности объявлять войну и заключать мир, и ситуация сразу становиться довольно путанной, как показывают дебаты о том, подходит ли название “Соединенные Штаты Европы” для объединения, возникающего в ходе европейской интеграции.

Можно привести и другие примеры размытости грани, за которой начинается “полный суверенитет”. Некоторые ученые-юристы и политические деятели полагают, что законы, регулирующие отношения между американскими индейцами, живущими в резервациях, и государством с его федеральным правительством, должны быть пересмотрены и истолкованы так, чтобы как можно более приблизить их к международному праву, праву наций49.  Это означало бы шаг в сторону признания американских индейцев или некоторых их групп в качестве суверенных политических образований. Но, опять же, существуют различные степени автономии; и было бы ошибочно, давая новое определение, произвольно игнорировать различия между ними. Заметим также, что в большинстве случаев индейские резервации окружены не индейской территорией. И если индейцы в резервациях достигнут большей автономии, ситуация станет более похожей на ту, которую я назвал ситуацией “центральной сецессии”, отличной от ситуации “сецессии окраины”, которая, как мы уже говорили, порождает специфические проблемы, в особенности в отношении справедливого распределения усилий, направленных на общие блага, например, на оборону.

Существование сегодня особого правового и политического статуса коренного населения, составляющего меньшинство в пределах современных государств, говорит нам и о других возможных типах сочетания автономии и подчиненности – различных степенях независимости. Например, членам группы меньшинства может быть предоставлено нечто вроде статуса иностранного резидента, или даже двойного гражданства. И для того, чтобы получить такие особые права, им даже не обязательно быть сосредоточенными в одном районе, как в случае с проживающими в резервациях индейцами.

Так же как индивидуализм и универсализм либерализма были истолкованы так, что не позволяли серьезно подойти к вопросу о сецессии, определенные фундаментальные, хотя и редко четко артикулируемые исходные положения международного права осложняют обсуждение менее радикальных альтернатив сецессии. И парадоксальным образом, именно из этого возникло нежелание признать в международном праве право на отделение. До относительно недавнего времени, международное право считалось правом, регулирующим отношения между народами – то есть, между суверенными государствами. С 1945 г., параллельно с распространением идеи прав человека, концепция международного права расширилась: субъектами международного права стали признаваться, помимо суверенных государств, и отдельные индивиды.

Можно сказать, несколько, конечно, упрощая реальность, что если международное право с 1945 г., поскольку оно вообще уделяло какое-то внимание правам меньшинств, в отличии от прав человека, было склонно рассматривать меньшинства скорее как культурные, нежели как политические группы, это отчасти было порождено страхом, что признание широкого “права народов на самоопределение” будет равносильно утверждению права каждой этнической группы на отделение50.  Результатом стала серия совершенно неубедительных попыток различных международных организаций, включая Объединенные Нации, с одной стороны, поддержать “право на самоопределение”, чтобы помочь борьбе Третьего мира против колониализма, а с другой, ограничить это право только случаями колоний, чтобы избежать разжигания многочисленных сепаратистских движений в границах длительное время существующих национальных государств, таких как Британия и Бельгия. При этом до последнего времени упускалась из виду возможность такого пересмотра исходной концепции, который позволил бы избежать дилеммы – либо признать неограниченное право на самоопределение, со всеми вытекающими из этого следствиями, либо отказаться от этого права (или признать его, произвольно ограничив его применение деколонизацией).

Первый шаг к такому пересмотру исходной концепции, к концептуальной революции в международном праве, – это исследование возможности адаптации права на отделение путем развития и достижения консенсуса по его основным ограничениям. Неограниченное право на отделение каждой этнической группы, действительно, может таить в себе большие опасности, но ведь это не единственная возможность. Можно попытаться определить основные условия, при которых сецессия оправдана и при которых она не оправдана, и процедурные и институциональные ограничения при реализации этого права.

Во-вторых, международное право должно видоизмениться признанием того, что могут быть различные уровни самоопределения, и следовательно, реализация права на самоопределение может принять разные формы, среди которых сецессия, направленная на создание полностью независимого, суверенного государства – лишь крайняя форма. По мере того, как в международный порядок будет включаться широкий круг различных групповых политических статусов, побуждение к сецессии будет слабеть. Более того, становится все более очевидно, что в своем требовании “самоопределения” или большей автономии многие меньшинства, включая и автохтонные народы, вовсе не хотят достижения статуса полного суверенитета, для которого необходима сецессия. Поэтому следующим шагом в сторону необходимого пересмотра исходной концепции должно быть признание принципиальной возможности разных политических статусов, которые могут добиться группы меньшинств, стремящихся к большей самостоятельности, в том числе и различных статусов неполного суверенитета, а также неадекватности традиционных концептуальных рамок, допускавших признание только полностью суверенных государств и индивидов, а меньшинств – как имеющих только культурный, а не политический статус. Экспериментирование с новыми формами “полуавтономий” или “ограниченного суверенитета” – вот что необходимо. Эта книга затрагивает, прежде всего, первый из рассмотренных шагов – развитие теории ограниченного права на отделение. Тем не менее, в ней будет предпринято также исследование альтернативных сецессии способов достижения большей автономии меньшинств в рамках современного государства51. 

Цель этих кратких замечаний – показать, что понятие сецессии столь же неопределенно и относительно, как и понятие независимости. Строгое разграничение между действиями в направлении независимости, которые являются сецессией, и действиями, которые ею не являются, не так важно, как признание возможности различных форм удовлетворения требований этих движений. Если иногда возможны менее радикальные формы достижения желаемой независимости, то это очень важно, поскольку при этом можно будет избежать высоких моральных и материальных затрат, которыми обычно сопровождается сецессия. Поэтому одна из главных целей этой книги – рассмотреть ряд альтернатив сецессии и систематически сравнить их относительные преимущества и недостатки. Эта задача будет решаться в Главе 4.

Еще одно разграничение может быть сделано в рамках этого предварительного разъяснения понятия сецессии. Это разграничение не между типами отделения, а между сецессией и тем, что может быть ошибочно за нее принято, порождая путаницу в моральных оценках. Предположим, что район А и район В, которые были отдельными суверенными государствами или, по крайней мере, не были объединены друг с другом политически, насильственно аннексированы государством С. Затем предположим, что некоторое время спустя в государстве С происходит революция, в которой принимало участие и население районов А и В, или что С распадается по какой-либо иной причине; например, оно проигрывает войну с какой-либо четвертой страной D. Иными словами, политического союза, каким был С, больше не существует. Если в это время народ района А решит создать свое собственное суверенное государство и откажется связать свою судьбу с народом района В, назвать их сепаратистами будет неверно, поскольку отделиться означает выйти из существующего политического союза (неважно, легитимен он или нет). В описанной же гипотетической ситуации прежний политический союз С исчез, а новый союз, включающий А и В, еще не создан.

Этот сценарий далеко не фантастичен. Нечто очень сходное с этим произошло в стране, ранее бывшей Бельгийским Конго. В то время, как происходил демонтаж бельгийского колониального контроля над Конго, провинция Катанга провозгласила свою независимость. Некоторые сторонники независимости Катанги при этом отвергали идею, что она пытается отделиться, подчеркивая, что политический союз, в который она и другие части Конго были включены, в реальности больше не существует.

Концептуальная ясность требует, чтобы мы провели различие между выходом из существующего государства, с одной стороны, и созданием нового государства в условиях анархии, с другой. Термин “сецессия” в большей степени применим для первого, чем для второго случая. Это разграничение может иметь моральное значение: те, кто стремится создать независимое государство в условиях анархии, могут не быть ограничены требованиями распределительной справедливости, которые применяется, когда независимое государство выделяется из состава уже существовавшего. Если такого государства не было, тогда тем, кто стремится создать свое собственное государство, не требуется также демонстрировать, что их действия не нарушают территориального суверенитета уже существующего государства.

Имея в виду все эти предварительные разграничения и разъяснения, мы можем теперь обратиться к рассмотрению различных моральных аргументов в поддержку права на сецессию.

далее



© Сахаровский центр

Политика конфиденциальности

Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.