Предисловие12

Возможно, ни один другой вопрос политической философии или международного права, чреватый такими страшными бедами, не рассматривался так поверхностно и пристрастно, как вопрос о праве на сецессию.
Алберт Тейлор Бледсоу

Эти строки появились в 1866 г. в книге, которая была посвящена попытке доказать, что во время сецессии Юга в США существовало имплицитное конституционное право на отделение13.  Но и сейчас они звучат так же справедливо, как и тогда. В 90-е гг. нашего века мы видели и видим сепаратистские движения повсюду – от Квебека до балтийских республик в бывшем СССР и от Восточного Тимора до Чечни. Возрождаются старые сепаратистские движения и возникают новые, о которых раньше никто не слышал, и конца этому не видно. Разрушительная сила их огромна. Между тем и официальные заявления, и сообщения СМИ, и просто разговоры обычных граждан об этих важнейших событиях поразительно поверхностны и путаны, а ведущие фигуры в политической философии как прошлого, так и настоящего, о сецессии практически ничего не говорят.

Ни Платон, ни Гоббс, ни Локк, ни Руссо, ни Гегель, ни Маркс, ни Милль не уделяли сецессии никакого серьёзного внимания. Правда, эта проблема оживлённо обсуждалась американскими государственными деятелями-философами, например Кэлхоуном и Уебстером в период, предшествовавший Гражданской войне, и во время этой войны14. Однако, как мы покажем далее, особенности американской ситуации крайне сузили фокус рассмотрения проблемы сецессии. Но даже в этих узких рамках никакого систематического анализа сецессии не появилось.

Во всех современных дебатах вокруг проблем разного рода сецессий бросается в глаза их чисто моральный характер. Даже те, кто обычно принимает позу извращённой гордости своим моральным скептицизмом и приверженностью realpolitik, когда дело доходит до сецессий, обязательно начинают говорить о справедливости и несправедливости. Поэтому проблема не в том, чтобы дебаты о сецессии велись на языке морали – они и так ведутся на этом языке. Проблема в том, можно ли выработать ясный и внутренне не противоречивый моральный подход к вопросам сецессии?

Есть люди, которые вообще стараются избегать моральных дискуссий, утверждая, что любые моральные суждения о сецессиях и вообще о политических конфликтах бессмысленны и наивны и всё в конечном счёте решает сила. Они считают, что или моральных размышлений и суждений просто нет, а есть только субъективные предпочтения, камуфлируемые как моральные суждения, или моральное сознание мотивационно бессильно и поведение в политической сфере определяется лишь стремлением к власти. Я считаю такой пессимистически-циничный взгляд преувеличением. На самом деле, систематическое моральное рассуждение о сецессии возможно и, несомненно, некоторые позиции по этому вопросу можно признать более, а некоторые менее обоснованными морально. Строгое и последовательное моральное рассуждение может существенно помочь в вынесении суждения по конкретным вопросам, и данная книга посвящена как раз такому рассуждению.

Но прежде всего я бы хотел возразить циникам, что их утверждение, что моральные суждения реально никак не определяют поведения индивидов и наций, более чем сомнительно в свете одного и очень простого факта. Даже самые бессовестные тираны, преступники и негодяи всегда признают важность морали, обязательно изобретая моральные оправдания своим действиям. От Юлия Цезаря, объяснявшего завоевание Галлии как оборонительную меру, до Гитлера, говорившего о праве немцев на самоопределение и праве расы господ на завоевание, тираны ничуть не меньше защитников свободы пытались морально оправдать себя. И они никогда бы не делали этого, если бы моральные суждения не были реальной силой и реальным мотивационным фактором. И вообще вся бесконечная борьба за моральное превосходство и преимущество, которая пронизывает всю сферу и международной и внутренней политики, и в том числе всегда ведётся вокруг проблем сецессий, не имела бы никакого смысла. Но если мы признаём, что моральные суждения всё же влияют на поведение людей и государств, и признаём также, что какие-то моральные позиции могут быть более оправданны, чем другие, мы тем самым признаём и осмысленность и важность спокойного, осторожного и системного анализа моральных проблем сецессии.

Когда я нахожусь в более оптимистическом расположении духа, мне хочется сказать, что первые три главы моей книги содержат моральную теорию сецессии, а четвёртая использует эту моральную теорию для создания теории конституционного права на отделение. В некотором роде это так и есть. Философы-моралисты часто используют термин “теория” в относительно скромном значении – по отношению к любой серьёзной и хотя бы минимально успешной попытке самокритичного и последовательного размышления о том, что мы должны и чего не должны делать в какой-то сфере человеческой деятельности, в которой сталкиваемся с трудным выбором. По меньшей мере понятие теории может служить путеводной звездой для нашего исследования – тем образом строгости, полноты, и глубины, стремление к которому, даже если оно не увенчается успехом, подстёгивает нас сделать максимум того, что в наших силах.

Понятие теории имеет ещё одно преимущество: оценка теории всегда в конечном счёте основывается на сравнении. Когда мы решаем для себя, принять или нет какую-либо теорию, мы должны спросить себя не “Объясняет ли она всё и разрешает ли она все проблемы?”, а “Лучшая ли это из теорий, имеющихся в наличии?”. И при оценке моральных взглядов на сецессию, представленных в данной книге (не важно, даётся им при этом звание теории или нет), главным должен быть не вопрос, разрешает ли эта книга все моральные проблемы сецессии, а вопрос, улучшает ли она качество современных размышлений и споров по этой проблеме. В конце концов, единственный способ опровергнуть теорию – это выдвинуть лучшую.

Тем не менее, употребление слова “теория” может быть, особенно в междисциплинарных контекстах, рискованным. Возможно, разумным компромиссом будет сказать, что в данной книге предлагаются моральные рамки для очень трудных дилемм, связанных с сецессией, и эти рамки могут послужить началом для создания теории сецессии (в более амбициозном смысле этого слова). А если уж и это выражение, моральные рамки, покажется слишком претенциозным, можно употребить совсем скромное выражение – моральные размышления по вопросу о сецессии.

Так или иначе, то, что предлагается в данной книге – это на современном этапе максимальное приближение к моральной теории сецессии. У меня нет никаких сомнений, что ситуация скоро изменится. Но пока полное отсутствие работ в этой области создаёт громадную степень свободы – можно сходу окунуться в проблему, без риска быть раздавленным горой накопленного ранее знания. В каких-то аспектах такая ситуация свободного первопроходца может явиться извинением за многие недостатки. С другой стороны, когда ты не основываешься на авторитетах, а говоришь от себя, риск обнажить свою глупость и моральную несостоятельность – больше.

Хотя это ранняя, практически не имеющая предшественниц работа, это не просто реакция автора на повсеместный – от СССР до Канады – подъём сепаратистских движений в 90-е гг. Заголовки газет лишь подстегнули меня скорее сделать то, о чём я думал уже много лет. Мой интерес к проблеме сецессии возник задолго до
90-х гг. и не связан прямо с современными событиями. Он проистекает из других источников – из моего переживания глубокой трагедии Гражданской войны, из моего личного опыта, связанного с борьбой за права человека в Южной Африке, и из моей несколько амбивалентной приверженности либерализму как наименее плохой из имеющихся политических философий.

Размышления над причинами американской Гражданской войны убедили меня, что единственным серьёзным оправданием сопротивлению сецессии Юга могло быть только освобождение чёрных рабов. Ибо никакая необходимость “сохранить Союз” не могла оправдать возникшего в результате этого сопротивления громадного по своим масштабам уничтожения человеческих жизней и собственности. (В войне погиб каждый из четырёх южан призывных возрастов, а число северных солдат, погибших в ней только в битвах, начиная с Уайлдернис и кончая Коулд Харбор, с мая по июнь последнего года войны, равно числу всех американцев, павших во Вьетнаме. Кроме того, в войне было разрушено две трети всего богатства Юга15.  Но истинная трагедия Гражданской войны – даже не в этих потерях, а в том, что единственная цель, которая могла бы их оправдать, не была полностью достигнута. Рабство было уничтожено, но чёрные американцы не стали свободными. Только через сто лет после прекращения военных действий, когда были приняты Акт о гражданских правах 1964 г. и Акт о праве на голосование 1965 г., чёрные американцы на Юге добились некоторых из самых фундаментальных гражданских прав. Таким образом, в какой-то мере войну выиграл Юг – белые южане сохранили господство над чёрными, развив новые формы институционального расизма, достигшие своего классического выражения в законах Джима Кроу16. 

При этом любого вдумчивого исследователя Гражданской войны неизбежно поражает одна её особенность – у обоих воюющих сторон мы сталкиваемся с удивительной неопределённостью в вопросе о том, во имя чего она велась. И я думаю, что эта моральная неопределённость целей войны повлияла на послевоенные условия жизни и привела (наряду с другими факторами) к тому, что довести до конца освобождение чёрных сил не хватило. Многие, возможно, большинство северян считали, что главная, если не единственная, цель войны – это сохранение Союза (и, как говорил Линкольн, освобождение рабов – только средство для достижения этой цели)17 . Поэтому не удивительно, что стремление улучшить положение чёрных ослабевает сразу же, как проходит кризис распада Союза. И хотя события, связанные с Гражданской войной, с каждым поколением переживаются всё менее интенсивно (трудно сказать – хорошо это или плохо), мне кажется, что большинство американцев и по сей день по настоящему не осознали моральных проблем этой войны и сецессии Юга.

Второй источник моего интереса к проблеме сецессии – это великая социальная революция, борьба за ликвидацию апартеида, свидетелем и в некоторой степени участником которой я был. В 1988 г. я много путешествовал по Южной Африке, выступая перед разными индивидами и группами и пытаясь защитить либеральную позицию, выдвигающую на первый план права человека, от нападок и справа и слева. Во время этих поездок я был потрясён грандиозным этническим и политическим плюрализмом южноафриканского общества. И во всех многочисленных дискуссиях о будущей конституционной реформе и о той конституции, которая будет создана после отмены апартеида, неизменно всплывали два вопроса достаточно ли конституционное закрепление индивидуальных прав или же в конституции должны быть как-то определены и некоторые права групп, и сохранится ли Южная Африка единой, или же социальная революция приведёт к фрагментации. И из этих двух вопросов возникал третий: должна ли конституция постапартеидной Южной Африки включать право на отделение? Некоторые южноафриканцы (и чёрные, и белые), с которыми я разговаривал об этом, готовы были обсуждать этот вопрос. Другие же полагали, что об этом нельзя даже говорить, ибо сами разговоры об отделении уже ослабляют солидарность, необходимую для успешной борьбы с апартеидом.

Третий источник моего интереса к проблеме сецессии – это мои длительные усилия понять либерализм и оценить его силу и слабости. Под “либерализмом” я понимаю ядро западной традиции политической философии, приверженной прежде всего основным индивидуальным гражданским и политическим правам, которые нашли своё выражение в великих документах Французской и Американской революций. (Это понимание либерализма представляется мне значительно более основательным, чем понимание этого термина многими политическими философиями, которые именуют себя сейчас либеральными. Такой широко понимаемый либерализм не тождественен теориям государства как полицейского и ночного сторожа, известным в Америке также под названием “либертарианских” и представляющим собой только одну из разновидностей либерализма. Либерализм, как я понимаю этот термин, ничего не утверждает относительно надлежаших масштабов распределительной и перераспределительной функций государства.) Меня всегда удивляло, почему либерализм, политическая философия, которая так ценит самоопределение и разнообразие и которая видит в государстве не божество и не некое природное начало, а человеческое творение, призванное служить человеческим нуждам, ничего не говорит о сецессии. Кроме того, размышляя над критикой либерализма теми современными мыслителями, которые зовут себя коммунитаристами18,  я стал более критически относиться к тому, что они считают исключительной озабоченностью либерализма только индивидуальными правами, и задумываться над тем, не может ли либерализм включать и признание групповых прав, в том числе и права на отделение. Недавние политические события делают вопрос об отношении либерализма к праву на отделение ещё более актуальным. Во многих случаях, например в бывшем СССР, именно сепаратистские движения были главными моторами либеральных (наверное, правильнее сказать, предполагавшихся либеральными) революций.

Проблемой, стоявшей передо мной, было перевести мой интерес к вопросам сецессии в форму систематического и плодотворного исследования. Здесь возник определённый конфликт ролей.

С одной стороны, я предполагал принять традиционную философскую роль “овода” – критиковать принятые взгляды, раскрывать спрятанные предпосылки, на каждый вопрос отвечая двумя и больше, ещё больше усложняя и без того сложные проблемы и делая привычное и очевидное странным и непонятным. Со времён Сократа роль “овода” – роль, очень полезная для общества, хотя и не самая приятная.

С другой стороны, моя многолетняя работа в сфере так называемой “прикладной этики” (в частности, в сфере медицинской этики) убедила меня, что философы могут играть вполне конструктивную роль – что правильно применённая моральная философия может и должна служить руководством в практических действиях. Но попытка заниматься по-настоящему ориентированной на действие, то есть нормативной этикой, сохраняя одновременно всю строгость и беспощадную самокритичность традиционной роли философского “овода” – дело очень трудное. Временами это приводит к своего рода шизофрении, или даже раздвоению не только ума, но и сердца.

Конфликт этих двух ролей заключается в следующем. С одной стороны, любое выдвижение моральных принципов, которыми предполагается руководствоваться в таких вопросах, как сецессия, должно удовлетворять двум условиям – оно должно быть достаточно конкретно и оно должно обосновывать свои рекомендации аргументами, которые убедительны для всех, а не только для горстки коллег, разделяющих твои философские взгляды. Ты должен говорить нечто, имеющее нормативное значение по данному вопросу, не разрешив предварительно все фундаментальные вопросы моральной теории к удовлетворению профессиональных философов. Единственный путь – это исходить из самых общепризнанных моральных принципов и ценностей и, тщательно их формулируя и уточняя, выявляя их взаимосвязи и импликации, модифицируя их и даже в некоторых случаях отбрасывая, пытаться вывести из них новые и полезные руководства к действию. Эти принципы мы заимствуем из общечеловеческой морали здравого смысла, из сферы согласия основных, и светских и религиозных, моральных традиций и из наиболее стабильного ядра права, особенно общего права, понимаемого как институциональное воплощение тех техник практического разрешения конфликтов интересов, которые развивались и разрабатывались многими поколениями19.

С другой стороны, для философского “овода” всего этого не достаточно. Ему нужно нечто более основательное, более интеллектуально самодостаточное. Почему вообще надо полагаться на этические или правовые традиции и почему надо полагаться скорее на одни, чем на другие? Несомненно, правильная позиция по вопросу о сецессии должна быть извлечена из адекватных теорий распределительной справедливости и политического обязательства, а в конечном счёте и из метаэтической теории, – теории, объясняющей саму природу морального дискурса и дающей конечное и общее обоснование морального суждения.

Когда я неформально представлял свою работу о сецессии философам и политологам, я подчас сталкивался с такого рода требованиями в почти карикатурной форме. Один философ-логик попросил меня сформулировать мою “теорию” сецессии, заполнив такого рода бланк: “сецессия морально оправдана если и только если…”, далее должен идти список необходимых и достаточных условий -1, 2, 3, 4 и т.д. Я несколько раздраженно ответил, что сомневаюсь, что кто-нибудь вообще может заполнить такой бланк по какой-либо сложной моральной проблеме. Например, такого рода бланк – “Убийство человека морально оправдано если и только если –1,2,3 и т.д.”. Максимум, на что можно надеяться при размышлении над такими вопросами – это показать лишь некоторые из необходимых и некоторые из достаточных условий.

Один политолог выражал недовольство тем, что из моего изложения не ясно, на каком (одном!) моральном принципе я основываюсь. Что это – утилитаризм (максимизация общей пользы), или максиминимальный принцип (выбора наименее плохого варианта) или либертарианский принцип права частной собственности – вообще что? Но я отвечаю на это, что сейчас уже нет моральных философов, которые считали бы, что все моральные решения могут выводиться из какого-то одного принципа (тем более – из поименованных выше). Кроме того, то же беспокойство относительно произвольности исходных пунктов, которое побуждает философа в качестве “овода” с подозрением относиться к общепринятым принципам морали “здравого смысла”, должно относиться и к великим “фундаментальным” принципам. Ни один из них не может считаться абсолютно рациональным и применимым в любых ситуациях.

Поэтому по трём разным причинам я начинаю in medias res – не пытаюсь выработать основополагающую этическую теорию, чтобы затем применить её к проблеме сецессии, а сразу же исхожу из моральных воззрений, которые я считаю наиболее общепринятыми и наименее спорными. Во-первых, ни я и никто другой не владеет развитой и совершенной моральной теорией (слово “теория” здесь употребляется в “высоком” смысле), и во всяком случае, моральной теорией, достаточно содержательной и конкретной, чтобы она могла сказать нам что-то интересное по поводу сецессии. Во-вторых, даже если бы такая теория существовала, она была бы недоступна (и я думаю, совершенно не интересна) для большинства тех, кто заинтересован в реальных проблемах реальных сецессий и кто может играть какую-то роль в их разрешении. Наконец, меня особенно волнует взаимоотношение либерализма и сецессии – и потому, что я сам приверженец либерализма, и потому, что либеральные идеи сейчас овладевают всем миром. И я думаю, что будет разумно, во всяком случае, на теперешнем начальном этапе разработки проблемы, полагаться на основные моральные воззрения и на тип аргументации, которые являются частью широкой либеральной традиции в этике, политике и праве.

Вполне возможно, меня будут упрекать в либеральной предвзятости. Могут сказать, что я ограничен точкой зрения либерального индивидуализма, оппозиция которому объединяет группу очень разных направлений – от марксизма до коммунитаризма, деконструкционизма и критической теории. Эти течения объединяет не только оппозиция либеральному индивидуализму, но и удивительная неопределённость в вопросе о том, что такое индивидуализм, неспособность артикулировать приемлемую альтернативу ему и отсутствие убедительных аргументов, показывающих, что либеральный акцент на индивидуальных гражданских и политических правах необходимым образом связан именно с этим “индивидуализмом”, против которого они возражают20.

Однако я хочу подчеркнуть, что в этой книге я не пытаюсь защитить либерализм, напротив, в ней содержится его критика по крайней мере в трёх аспектах. Во-первых, я отстаиваю в ней определённые групповые или коллективные права, включая право на отделение, а либерализм, как он обычно понимается, и не только теми, кто критикует его за “индивидуализм”, но и некоторыми его приверженцами, признаёт только индивидуальные права. Во-вторых, я считаю, что оснований для морально оправданного противодействия государственной власти больше, чем это обычно признаётся либерализмом. Революция или отделение могут быть оправданы как попытки ликвидировать и иные несправедливости, кроме нарушения индивидуальных прав. В частности, я покажу во второй главе, что группа имеет право на сопротивление государству силой, если она является жертвой дискриминационного перераспределения, то есть, если экономическая политика или налоговая система государства систематически и при отсутствии для этого каких-либо серьёзных моральных обоснований ущемляет эту группу в пользу какой-либо иной. В-третьих, я полагаю, что при определённых условиях группа имеет право на отделение, если это необходимо для сохранения её культуры или её особой формы общинной жизни. Каждое из этих положений противоречит тому, что часто рассматривается как главная характеристика либерального индивидуализма его озабоченности исключительно индивидуальными правами и соответственно неспособности адекватно оценить значение членства в сообществе или группе для благополучия и самой идентичности индивида.

Поэтому убедительно обвинить меня в “индивидуализме” не так уж просто. Критик должен объяснить, почему и в каком смысле слова взгляды, представленные в этой книге можно считать индивидуалистическими и в чём недостаток этого (если он действительно есть, то очень “смягченного”) индивидуализма. И прежде всего ему нужно объяснить, в чём противоречия или иные недостатки морально-политической модели, включающей как индивидуальные права, так и права групп. В главах второй и пятой я защищаю такой подход и пытаюсь доказать, что из самой сущности прав вытекает наличие прав как индивидуальных, так и групповых. Я также доказываю, что вполне возможно “индивидуалистическое” оправдание прав групп и что правильно понятый индивидуализм скорее утверждает, чем отрицает ценность и центральное значение в жизни человека группы, к которой он принадлежит.

Я предпочитаю думать, что данная книга защищает модифицированный либерализм, очищая его от излишне индивидуалистических элементов. Но я не стану возражать, если кто-то усмотрит в ней отвержение либерализма, если только он понимает под этим не отвержение идеи прав человека, связанной с этой теорией, а её дополнение и развитие.

Сказанное выше не значит, однако, что книга представляет нейтральную позицию в борьбе либерального и антилиберального подходов. Хотя я критикую ряд элементов либерализма или, во всяком случае, некоторых его форм, система аргументации и ценностей, которые здесь используются, безусловно, ближе к либерализму, чем к какой-либо иной позиции. И я не пытаюсь оправдываться в этом, поскольку либерализм, при всех своих недостатках, даёт неизмеримо лучшее нормативное руководство для систематического размышления о политических институтах, чем его соперники, чья привлекательность обычно связана с их туманностью и отказом занимать ясные позиции по конкретным вопросам.

При всех этих ограничениях я попытался найти разумный баланс между двумя противоречащими друг другу философскими ролями. И свидетельством того, что я не пренебрёг ни ролью “овода”, ни ролью человека, предлагающего практическое руководство, является то, что многое в моей книге не удовлетворит ни тех, для кого важна прежде всего первая, ни тех, кто нуждается во второй роли. Я примиряюсь с этой перспективой и только прошу читателя учесть, что моя задача – задача компромисса между этими двумя ролями.

далее



© Сахаровский центр

Политика конфиденциальности

Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.