Рахман БАДАЛОВ
Баку: город и страна

Пожалуй, любая исследовательская работа скрыто или явно содержит в себе собственную методологию. Но в некоторых случаях, когда предмет исследования только конструируется (согласимся, что конструирование - нормальная исследовательская процедура), сама методология становится одним из аспектов исследования.

Во взаимоотношениях Азербайджана и Баку за последние 50, 100, 150, 200 лет потенциально содержатся наиболее острые, наиболее драматичные проблемы культурной, политической, социальной, экономической жизни нашей страны. Как их изучать, как конструировать исследовательский контекст?

По традиции аналогичные проблемы прежде всего изучают историки. А как только накапливается необходимый материал, открывается поле деятельности для социолога, архитектора-урбаниста, культуролога, наконец, философа. В идеале все они должны работать сообща, но для этого необходимо выработать принципы системного подхода, чтобы избежать умозрительности - с одной стороны, фиксации только частностей - с другой. А они пока не выработаны.

Существуют свои трудности и в построении континуума исторического времени, наиболее принципиального и наиболее спорного для истории как науки. С одной стороны, невозможно изучать данную проблему, абстрагируясь от хронологически временных координат, ведь в контексте данной темы конец XIX века резко отличается от контекста начала ХХ века, а контекст советского периода от контекста постсоветского. Поэтому “историк Баку” - это прежде всего историк определённого периода развития города. Но с другой стороны, как раз для данной проблематики необходим контекст “Большого времени”, по крайней мере последних 200 лет, который по возможности необходимо синхронизировать (пространство времени).

Перечень методологических и концептуальных вопросов можно было бы продолжить, но они только подчёркивают, что автор данной статьи не может претендовать на исчерпывающие ответы. Поэтому настоящую статью можно считать поиском подходов к проблеме и/или выявлением тех проблемных направлений, исследование которых может оказаться в будущем научно-информативным.

В настоящей статье в качестве двух синхронных направлений исследования выбраны “урбанистический” и “культурологический” (точнее, речь идёт о культурной и этнической идентичности) подходы. Априори предполагается, что эти два направления информативны и составляют бинарную оппозицию, т. е. их связь не только ассоциативна. Оставим на будущее вопросы о том, действительно ли эта оппозиция доминантная, какие иные бинарные оппозиции должны быть выбраны, как их систематизировать, и т. д. Об этом можно говорить только при условии, что первые шаги при выбранной методологии окажутся содержательными.

Баку: урбанистическое пространство


Определение даты рождения города, имеющего ту или иную степень древности, как правило, мифологично не в смысле фальсификации (что также не исключается), а в том смысле, что дата определяется в системе внеисторических параметров. К этому следует добавить существенные отличия исторического языка описания древнего и средневекового города и архитектурно-урбанистического языка описания городов, начиная с XIX века.

Средневековая составляющая Баку как развитого городского образования не подлежит сомнению (в отличие от древней составляющей, которая во многом гипотетична). Достаточно пройтись по его Старому городу (он получил название Ичери шехер - Внутренний город) и внимательно познакомиться с Дворцом Ширваншахов, шедевром архитектуры как с градостроительной, так и с художественно-тектонической точек зрения.

Более противоречивой и парадоксальной следует признать историю Баку за последние 200 лет.

Во-первых, Баку к началу XIX века не обладал ясно выраженными урбанистическими признаками, если исходить из критериев того времени. Во-вторых, Баку в этот исторический период невозможно идентифицировать со страной, столицей которой он впоследствии станет. Поэтому у нас есть все основания сказать, что хронотопы (время-пространство) Баку и Азербайджана в новейшее время только в этой исторической точке начали сходиться, пересекаться, потом совмещаться, а впоследствии взаимоотождествляться, доходя до своих крайних пределов, когда один хронотоп грозит разрушить другой.

Здесь нет необходимости подробно останавливаться на параметрах урбанизации, но отметим только два, во всех случаях важнейших для города как урбанистического образования: скученность поселения и динамика функциональной деятельности.

Город в новое время противопоставляется селу, как более разреженному поселению со стабильной функциональной деятельностью и, можно даже сказать, с иной метафизикой жизни. Он поглощает близкие сельские поселения, инициирует приток их населения в свое урбанистическое пространство, а взамен вынужден частично брать на себя выполнение аграрных функций (механизация, индустриальная переработка, торговля) и обеспечивать соответствующие социально-урбанистические люфты для сельских мигрантов. В процессе реализации этой многофункциональной деятельности и проявляется глубинное различие метафизики городской и сельской жизни.

Нормальная жизнь города требует всей полноты информации о самом себе - от хозяйственной деятельности до многообразия мнений горожан по тем или иным вопросам. Поэтому город должен прибегать к постоянному самоописанию и саморефлексии, которые и должны обеспечить саморегуляцию его хрупкого (это в одном отношении слабость, в другом - сила) социального общежития. Без подобной деятельности город постоянно будет скатываться к традиционно-сельскому образу жизни (который в городе до конца не вытесняется), когда саморефлексии через постоянный приток информации будет предпочитаться прошлый нерефлексируемый опыт предков. В этих случаях прошлое, как более стабильное и глубже укоренённое в сознании, будет возвращаться, но уже в извращённых формах.

Как правило, стремительное развитие городов (“города-грибы”, как их называют урбанисты) начинается с города-порта, города-сырьевой базы, а впоследствии, при нормальном развитии, происходит трансформация в город, регулирующий информационные и финансовые потоки, город как информационно-образовательный центр, способный обеспечить всё более интенсивную динамику многофункциональной деятельности (функциональную трансмиссию), включающую всё новые и новые формы избыточной (избыточность - одно из свойств человеческой культуры) культурной деятельности.

Попробуем кратко охарактеризовать новейшую историю Баку с этих позиций.

Несомненно, урбанистическое развитие Баку стимулировалось завоеванием Российской империей. Об этом позволяет судить и постепенное вытеснение аграрных функций, и динамика численности населения, и “динамика застраиваемости и благоустраиваемости территории”, и некоторые другие характеристики развития экономики, просвещения и пр. При этом город продолжал оставаться во многом аграрным, хотя и со сложившейся дифференциацией ремесленных профессий (возможно, наследие развитого средневекового города), частично обслуживающих аграрную деятельность.

Ситуация резко меняется с возникновением нефтяного бума.

Азербайджанский просветитель Гасан-бек Зардаби очень образно описывает эту демаркацию: “На берегу Каспия, на сыпучем песке и ракушечнике стоял городок, сотни лет не ведавший, что творится на белом свете, мало кому известный… Почва и климат этого неприютного городка были до того непривлекательны и негостеприимны, что он служил местом ссылки. Но с 1872 года находившиеся на этом негостеприимном уголке казённые нефтяные промыслы были изъяты из откупного ведения и попали в частные руки. Загремели буровые, полилась нефть и затопила пески и камни, со дня образования не видевшие затопления даже дождевою водою… Этот возродившийся город Баку, ничего общего не имеющий с прежним негостеприимным городом, стал расти не по дням, и жизнь закипела”.

Я привёл этот отрывок, осознавая его просветительскую риторику, прежде всего потому, что он является историческим свидетельством взгляда на Баку на рубеже веков, и потому, что трудно удержаться от напрашивающегося сопоставления “1900” и “2000”.

Так что же изменилось в Баку за последние 100-120 лет, если согласиться с Зардаби, что Баку развивался не по линии своего предыдущего исторического опыта?

С начала нефтяного бума началось стремительное урбанистическое развитие Баку, характерное для “городов-грибов”, выросших около сырьевых источников.

Интенсивный приток населения привёл к скученности населения, к возникновению новых посёлков и становлению большой городской агломерации.

Строительство порта и железной дороги обеспечило высокую транспортабельность нефти. Порт, железная дорога, а впоследствии и аэропорт способствовали решению коммуникационных и информационных задач. Баку становится городом, открытым для мировой культуры и мировой цивилизации.

Стремительно развивался центр города, в котором размещались административный персонал, торговые бюро и пр. Строились роскошные частные дома, многие из которых со временем стали архитектурными памятниками.

Постепенно развивались различные формы городского самоуправления (признак, углубляющий отличие от села), хотя и с сохранением отчётливой границы между гражданским и военным правлением (империя!), вплоть до самого возникновения АДР - Азербайджанской Демократической Республики (1918).

Мощное развитие получили различные стороны культурной жизни: театр, кино, музыка, печать и пр., т. е. то, что сегодня можно назвать классическими формами избыточной культуры.

Главным импульсом развития стало противопоставление Баку селу как в плане деятельности (строительство, коммуникации, информационное обеспечение), так и в плане сознания (становление городского “образа жизни”).

В советское время Баку становится столицей советской республики, со всеми вытекающими отсюда символами и ритуалами. Развивается промышленность: нефтеперерабатывающая, нефтехимическая, машиностроительная, химическая, лёгкая и т. д. Возникает город-спутник (Сумгаит), в котором размещаются многие промышленные объекты. Баку превращается в образовательный и культурный центр, со множеством учебных заведений, научно-исследовательских институтов, библиотек, театров, кинотеатров.

В самое последнее время, после обретения независимости, возникают не только посольские здания, но и банки, офисы международных компаний, всевозможные фирмы, корпорации, а также супермаркеты, ночные клубы и пр. и пр.

Казалось бы, радужная картина в системе урбанистического описания, позволяющая говорить о плавном переходе от “города-сырьевой базы” к многофункциональному городу. Известные негативные явления, возникающие при этом стремительном развитии, также можно признать естественными. Известны столицы, которые подминают по себя все государство. Во многих столицах государств стихийно возникает самодеятельный “город бедняков”, со своими нравами и принципами жизни. Наверно, можно привести и другие аналогии, которые следует иметь в виду, чтобы не терять чувство реальности.

Но вместе с тем многое сегодня говорит о кризисе в развитии Баку, включая его взаимоотношения с Азербайджаном в целом.

Трудно заслониться от постоянных жалоб и стенаний старых “бакинцев” (об идентичности “бакинец” чуть позже) по поводу того, что в Баку исчезла городская аура. Трудно не заметить парадоксальную “функциональную трансмиссию” - город, начав своё урбанистическое развитие с сырьевой функции, постепенно возвратился к “сырьевой функции”, теперь в общемировом разделении труда. И, в конце концов, следует признать, что немало городов исчезло с арены истории или захирело из-за хищнической эксплуатации сырьевых ресурсов и необеспечения “функциональной трансмиссии”. У нас нет оснований для исключения подобного сценария развития событий и для Баку.

Возможно, суждение о кризисе - всего-навсего удобная метафора для обозначения исторических изменений. Не исключено, что при том историческом катаклизме, который переживает Баку, просто возникают трудно фиксируемые мутационные явления. Они ведут к появлению новых энергичных людей с иным стилем жизни (а возможно, и пока “безстильных”), а кто-то продолжает ворчать, эстетически и этически не принимая и не воспринимая этих “новых”. Дистанция времени должна снять многие вопросы и в плане гармонизации “старого” и “нового” мировоззрений и стилей, и в плане выработки соответствующих научных процедур, способных выявлять “мутационные” явления. Но вместе с тем, в локальных границах настоящей статьи, попробуем выяснить некоторые возможные причины этого кризиса.

1. Баку как порождение империи


Урбанистическое развитие Баку во многом обусловливалось политикой и идеологией Российской и Советской империй, хотя между ними и нельзя ставить знак равенства.

Российская империя была типично колонизаторской, не торопилась сделать из “туземцев” (так их называли в газетах конца XIX века, не имея готовой идентификации) мусульманского вероисповедания “верноподданных”, и эти “туземцы” вынуждены были постоянно доказывать свою лояльность империи.

Советская империя во всем действовала форсированно, ускоренными темпами, попросту уничтожая тех, кто не принимал навязанные правила игры.

Российская империя попросту относилась к Баку как к российскому городу, в котором продолжали жить “туземцы”, цивилизованность которых - дело далёкого будущего.

Советская империя, несмотря на риторику о “суверенных национальных республиках”, была созидательницей русскоязычного “имперского интернационализма”, и Баку во многом оказался одним из её идеологических форпостов (если бы не мусульманские корни, Баку и его лидеры идеально вписались бы в “советский миф”).

Здесь невольно возникает множество вопросов, которые остаются за границами статьи. Как отнестись к развитию азербайджанского языка и азербайджанской литературы в советские годы и не следует ли признать, что во многом это было следствием “ленинской национальной политики”? В какой мере в Баку сложился билингвизм, и как он, в свою очередь, повлиял на урбанистическое развитие? Какую нишу займут русскоязычные азербайджанцы в будущем развитии Баку, и сохранится ли эта ниша?

Но при всём этом факт остается фактом: в XIX веке Баку сначала стал “русским городом”, потом городом русскоязычных “интернационалистов” (старые бакинцы до сих пор гордятся этим словом), а в каком-то смысле и в российское, и в советское время это во многом был просто космополитический город (кто-то назвал его даже “космополитическим болотом”). Конечно, в постсоветское время это недавнее историческое прошлое не могло не сказаться на сознании бакинцев, как потомственных, так и недавних мигрантов.

2. Принцип централизации


Баку, будучи не просто столицей, а центром, в котором сосредоточена вся политическая и административная власть, с какого-то времени стал подавлять политическую, интеллектуальную и даже художественную жизнь в регионах. Такая централизация опасна и разрушительна в любых странах. Она вдвойне опасна в Азербайджане, где только складывается общенациональное государство и общенациональное сознание, и естественные культурные и психологические региональные различия (исторически обусловленные и потому устойчивые) прорываются в самой столице теперь уже в уродливой и болезненной форме. Политический аспект подобной централизации и её возможные последствия не требуют особых разъяснений. Более существенно то, что подобная централизация опасна и для развития культуры, поскольку резко поляризует всю страну на ярко выраженный центр и столь же ярко выраженную периферию. В подобных случаях и сама столица, в которой господствует иерархическое сознание, незаметно превращается в провинцию каких-то “иных миров” (провинциальное сознание всегда стремится к центру, не осознавая, что подобный “центр” - чистый фантом).

Парадоксальная реальность современного Баку: мифы о национальном единстве, о линейно-поступательной истории, начинающейся чуть ли не с палеолита, о национальной идее как подобии архимедова рычага и пр. И вместе с тем - ущемлённое сознание потомственных бакинцев (бывших “туземцев”), растерянность “советских бакинцев”, теряющих свою нишу, трудно социализируемые в большом городе новые потоки “мигрантов”, постоянные пересуды последних лет о монополии выходцев из того или иного региона и пр.

Прибавим к этому поток беженцев и вынужденных переселенцев (как всегда, трудно выяснить конкретные цифры), в сущности, не затребованных урбанистическим развитием и вынужденных сохранять свой способ поведения и привычный образ жизни. При отсутствии органичной “функциональной трансмиссии” такие различные способы поведения в городе становятся взаимовраждебными, и трудно прогнозировать, как поведёт себя дальше этот пёстрый “котел”.

3. Нерефлексивный принцип городской жизни


Выше говорилось о том, что большой город, столица, нуждается в полноте информации о себе и постоянной саморефлексии. К сожалению, такой “обратной связи” давно нет в повседневной жизни Баку, в его управлении, в его, если можно так выразиться, философии жизни. Трудно сказать, где здесь заканчивается национально-ментальное фарисейство и начинается фарисейство советско-ментальное, но в большинстве случаев пропагандистское клише превалирует над строгим анализом.

Разрыв между словом и делом, между жизнью и мыслью о ней превратился в устойчивый принцип, что можно обнаружить и на эмпирическом уровне, и на уровне политики властей, и на уровне обыденного сознания, на уровне всей философии жизни. Конечно, как грибы после дождя возникают всё новые и новые газеты, и они фиксируют динамику общественного сознания (при всей “желтизне” и стилистической неряшливости этой прессы она сегодня - наиболее адекватная часть нашего сознания). В последние годы было открыто множество различных стратегических аналитических центров (насколько мне известно, только в Баку). Существуют и другие официальные и неофициальные институты (вузы с их кафедрами, научно-исследовательские институты, различные НПО и т. д.), которые и должны были обеспечить подобную “обратную связь”. Но все они, работающие лучше или хуже, институционально не встроены в городскую жизнь, не вписаны в городскую многофункциональную деятельность для обеспечения информационно-адаптирующих функций в развитии города (а через него и страны). Возможно, по этой причине многие из них или излишне политизированы или слишком умозрительно-абстрактны, их интересуют только такие глобальные вопросы, как прошлое и будущее Азербайджана, Азербайджан в системе мировой геополитики и т. д.

Отсутствие должной институализации приводит не только к тому, что практически отсутствуют необходимые цифры (попробуйте выяснить, скажем, такие важнейшие для развития города вопросы, как динамика соотношения городских и сельских зон, доходы горожан, характер миграций внутри города, демографические характеристики центра города, количество мигрантов, динамика их заселения в городе, детальная медицинская статистика и т. п., не говоря уже о более частных вопросах, связанных с поведением городских семей, без чего невозможно понять, как складывается городской “образ жизни”), но и размывается урбанистическое сознание. В результате реанимируется традиционно-патриархальное сознание, в свою очередь незаметно трансформируясь в трайбалистски-клановое. Не следует удивляться, что в этих условиях, при отсутствии должной институционализации и жестких интеллектуальных ограничителей, стихийный рынок легко коррумпируется, подчиняясь диктату наиболее подвижной и наиболее беспринципной части населения. Баку в этом смысле становится не гарантом политической стабильности, а рассадником постоянного социального недовольства как жителей города, так и жителями города (со стороны остальных азербайджанцев).

4. Принцип примата “идеологического” над функциональным и рациональным


Под “идеологическим” в данном случае понимаются любые формы конструирования сверху: жёсткость политической вертикали, интенция которой направлена на самовоспроизводство, “планирование”, постепенно превращающееся в “игру в бисер”, декларативная императивность, ориентирующаяся на “национальные приоритеты”, и многое другое, не предполагающее ни автономно-самоорганизующихся сфер жизни, ни их рационального осмысления. Во многом этот “принцип” является следствием советской системы, трудно поддающейся, как показала жизнь, реформированию.

Для наглядности настоящего тезиса остановимся на урбанистическом развитии Баку в связи с нефтью.

Баку когда-то называли “Нефтяной Академией Советского Союза”. “Нефть”, “нефтяник” стали символами Азербайджана. В Баку было открыто множество научно-исследовательских институтов, связанных с нефтью, были построены (и продолжали строиться) нефтехимические заводы и заводы нефтяного машиностроения. Высокий общесоветский рейтинг имел учебный Институт нефти и химии. Азербайджанские нефтяники (в первую очередь геологи) активно участвовали в разработке нефтяных месторождений во всем Советском Союзе.

Однако в постсоветское время востребованность азербайджанских нефтяников в “новом мире” оказалась ничтожной. Широко разрекламированный “контракт века” предполагает использование только западных технологий и, за редким исключением, западных специалистов. Большинство научно-исследовательских институтов влачат жалкое существование, а от былой популярности Института нефти и химии не осталось и следа. Нефтехимическая и машиностроительная промышленность парализованы. Не подтвердилась не только научно-техническая потенция наших нефтяников, но и их социально-политическая мобильность (где был “бакинский пролетариат” в лице нефтяников на различных этапах национально-освободительного движения, можно ли сегодня говорить о “бакинских нефтяниках” как о специфическом электорате и т. п.). Приходится признать, что представления о “Баку - Академии нефти” во многом оказались одним из многих советских мифов.

Наверное, сказанное о Баку как городе нефти и нефтяников, с теми или иными коррективами, можно сказать о Баку как портовом городе и о промышленности, связанной с портом, о Баку как научном и университетском центре, и, уже в наши дни, о Баку как городе банков и корпораций. Функциональная аморфность урбанистического развития Баку обнаруживается каждый раз за фасадом “общих мест” большого промышленного города.

Названные выше четыре причины кризиса так или иначе замыкаются на людях, как носителях определённого исторического опыта и соответствующей ментальности. “Свои” и “чужие”, “местные” и “пришлые”, “горожане” и “селяне”, “бакинцы” и “провинциалы” - все эти демаркации подводят нас к проблемам национальной идентичности.

Баку: в поисках национальной идентичности


Человек в городе более динамичен, чем на селе. Во-первых, потому, что всегда функционально связан со множеством других людей, в отличие от села, где меньше функциональной зависимости от других и просто больше возможности для уединения. Во-вторых, город, стимулируя “функциональную трансмиссию”, постоянно создаёт “новых людей” и тем самым отрывает человека от традиций, разрушает его привычные родовые связи. Парадокс, однако, заключается в том, что именно большой город, на определённом витке своего развития, создаёт новые мифы “национальной общности”, а в некоторых случаях и “коллективной безопасности”.

Трудно сказать, насколько связаны между собой “городские мифы” о национальной общности с нормальным урбанистическим развитием. Во всяком случае, эту взаимосвязь можно проследить в эпохи национально-освободительных движений и роста национального самосознания. В колониальных странах урбанистическое развитие столицы может долгое время не иметь никакой связи с национальными идеями, но рано или поздно именно в скученном поселении, в динамике городской жизни, обостряются поиски национальных мифов.

История Баку нового времени, история стремительного урбанистического развития города - это и есть во многом история Азербайджана. Во-первых, потому, что Баку становится огромным мегаполисом, превращая страну в подобие “хинтерланда” столицы и тем самым понижая урбанистический тонус других городов. Во-вторых, именно здесь и в этот период (хронотоп) начался процесс роста национального самосознания, начались поиски национальной идентичности, завершившиеся написанием “Истории Азербайджана”, которая и должна была стать самораскрытием этой идентичности в историческом времени. Остаётся предположить, что эти процессы были детерминированы урбанистическим развитием Баку, хотя при этом причина и следствие постоянно меняются местами. Если урбанистическое развитие дало мощный импульс развитию поисков идентичности, то на следующих этапах колебания в определении идентичности, способной объединить по крайней мере титульный этнос страны, стали сказываться на урбанистическом развитии.

Процесс этот остаётся сложным до сих пор. Нам хочется думать, что мы имеем просвещённого горожанина-азербайджанца, урбанистически мобильного, способного жить в современном информационном пространстве, привыкшего к правовому регулированию конфликтов и в то же время ангажированного национальной историей, национальной культурой и национальным языком. На деле же обнаруживается, что всё это пока наши мечтания, а в реальности нашего сознания сохраняются непреодолимые барьеры по границе патриархальное-индивидуальное, традиционное-правовое, общенациональное-региональное, общенациональное-клановое, и многие, многие другие. Причем в этой плоскости существуют свои упрощенческие “вирусы сознания”, связанные с примитивным и мифологизированным представлением о нашем недавнем прошлом, о том, как складывались и складываются поиски идентичности, о том, кто такие “мы” в недавней исторической перспективе. Упрощенческий вирус сохраняется и в наших представлениях о факторе России и русского языка.

К моменту завоевания Бакинского ханства Россией местное население ни о какой национальной (этнической) идентичности и не помышляло. Пожалуй, шиитская ориентированность определяла тяготение к Ирану и она же отодвигала на второй план поиски идентичности через тюркский язык. Ещё предстоит более глубоко разобраться в причинах убийства в Баку российского генерала Цицианова в начале XIX века, возможно, оно было импульсивным, вряд ли можно говорить о ясности цели, коллективной солидарности и пр., но во всяком случае православная Россия не могла восприниматься в те годы культуртрегерски (что стало возможным в последней четверти XIX века).

Первые камеральные описания “податного” населения Баку вынудили исполнителей переписи определить какую-либо “идентичность” местных “туземцев”. Они предпочли этноним - “персияне”, а чуть позже “татары”. Не будем обвинять царских чиновников в неграмотности, ведь не исключено, что они обращались по этому поводу к местной знати, советовались с ней. Вместе с тем мы должны отдавать себе отчет, что в новейшей истории Азербайджана первоначальные поиски идентичности не были фактом национального самосознания, а были вызваны запросами имперского делопроизводства. Никакого романтизма - одна проза жизни.

Азербайджанцы (примем условно современный этноним) составляли в это время большинство населения Баку. В 1809 году азербайджанцы составляли 95 процентов населения города. Несмотря на приток выходцев из других мест, такое положение сохраняется вплоть до промышленного бума. Но уже в конце XIX века азербайджанцы составляют только 36 процентов всего населения (русские - 35, армяне - 17). Приблизительно такое же положение сохраняется и в начале ХХ века (по данным на 1 января 1913 года, азербайджанцы составляют 38 процентов, русские - 34, армяне - 17 процентов.

Таким образом, азербайджанцы теряют своё абсолютное большинство в городе. Они становятся “туземцами” и “инородцами” в собственном городе. В прямом смысле слова они вытесняются на периферию города, как в географическом, так и в культурном смысле. Они живут среди других людей, говорящих на русском языке, называющих улицы русскими именами, считающих этот город русским.

На каком же языке говорили туземцы? Вопрос может показаться странным, ведь азербайджанский язык свою языковую группу с тех пор не изменил. Но вопрос наш относится к тому, как само местное население идентифицировало себя по языку. Симптоматичным в этом смысле является замечание профессора Казанского университета Эйхвальда, посетившего Баку в середине 20-х годов XIX века, о том, что в Диване, т. е. в суде, “все дела производятся на здешнем персидском или точнее, турецком наречии” (курсив мой. - Р. Б.). Не будем обвинять профессора, как и ранее царских чиновников. Наверно, и он у кого-то спрашивал, пытался что-то разузнать и в конце концов был вынужден вводить собственную классификацию.

Период, когда азербайджанцев стало 36-38 процентов (приблизительно с последней четверти XIX до 28 апреля 1920 года, даты завоевания Азербайджана Красной Армией), когда они стали жить в окружении русского языка и многие из них стали русскоговорящими, на мой взгляд, самый важный в истории Азербайджана (не только новейшей).

Не следует всё сводить к прямой детерминации, дело не только в проценте и в чужом окружении, за ними спрятаны более глубокие закономерности, которые сегодня трудно выявить. Но этот период и эти люди (разумеется, их было куда меньше, чем 36-38 процентов) стали и остаются началом начал нашего самосознания. Они, на мой взгляд, и есть наш Азербайджанский Ренессанс, наше “всё”, если воспользоваться метафорой русских о Пушкине. Это “всё” не отвергает всё остальное, как у русских Пушкин не отвергает, скажем, русскую икону.

Под “всем” я понимаю прежде всего то, что именно в диалоге с этим периодом нашей истории возможно освобождение от ложных националистических мифов, возможно найти должную меру “своего” и “чужого” в развитии азербайджанской культуры. Мы ещё не смогли по-настоящему “разговорить” эту эпоху, хотя постоянный к ней интерес позволяет говорить об интуитивном понимании её значения.

И одним из самых сложных вопросов, связанных с этой эпохой, является вопрос о роли России и русского языка в этих процессах.

Можно улыбнуться мнению бакинского губернатора Колюбякина, который противился принятию нового “Городского положения” (1870), поскольку “обеспечение народного продовольствия, охрана народного здравия, устройство кредитных учреждений, благотворительных заведений и больниц, а также театров, библиотек и пр., не только неизвестны туземцам в том развитии, которого они достигли во внутренних губерниях России, но во многих отношениях диаметрально расходятся с понятиями их”. Колюбякины остаются колюбякиными (остаются до сих пор), хотя какое требуется мужество, чтобы согласиться с мнением губернатора Колюбякина в тех случаях, когда он прав.

Но соглашаясь или не соглашаясь с колюбякиными, невозможно отделить то, что произошло в Баку в конце XIX - начале ХХ века, от того, что происходило в России, начиная с 1860 года XIX века до русской революции 1905 года и после неё.

Именно в Российской империи, на определённом витке ее исторического развития, жёсткий монистический принцип политического устройства сменяется идеей “государства национальностей”, “национального самоопределения” (о разрыве между идеей и исторической реальностью, и не только того времени, говорить излишне), что заставило азербайджанского культурного деятеля и просветителя Джейхун-бека Гаджибейли даже воскликнуть в те годы: “Нет больше позорной клички инородец! А есть только общий почётный титул: гражданин”.

В этих условиях растет самосознание мусульман России, происходят поиски ими своего места в политической системе страны. Возникают идеи автономии Кавказа. В этот же период либеральная азербайджанская интеллигенция открыто заявляет “о тех ограничениях, которые терпят мусульмане края в общественной и хозяйственной жизни, об увеличении числа гласных в городском самоуправлении, разрешении заниматься педагогической деятельностью, приеме в высшие учебные заведения”.

“Внутри” всех этих процессов не мог не возникнуть вопрос об идентичности, но теперь он нужен был не только для определения “податного населения”.

Поиски идентичности как своей “особости” в мировой культуре и мировой истории должны были упорядочить и конституировать этническое, включая регионально-этническое, многообразие и, одновременно, конституировать национальную историю (история, тем более национальная история, не “отыскивается” в источниках, а разворачивается от выбранной идентичности и в этом смысле конструируется на основе источников). Поиски идентичности должны были упорядочить острые культурные и политические дискуссии тех лет, найдя для них общий знаменатель.

Наконец, поиски идентичности должны были в будущем независимом Азербайджане помочь в определении этнонима, лингвонима, политонима, а в случае разночтений - корректировки топонима. Следует осознать, что это не просто поиски удобного в обращении термина, не просто поиски соответствующего музейного ярлыка (хотя и это непростое дело), а сложное вычисление параллелограмма мнений общественного сознания. Поэтому справедливо называть их эндоэтноним, эндолингвоним и т. д., подчеркивая, что речь идёт о самоназвании.

Поиски эти, начавшись из преодоления “туземности”, продолжались по линии выделения сначала из общемусульманского, а впоследствии и из общетюркского ареала. Вновь подчеркнём, что задача эта была непростой из-за того, что в сознании рядовых азербайджанцев долгое время подобной проблемы не существовало. Они считали себя мусульманами в стране, в которой правили христиане. Поэтому даже национальные просветители, в частности Зардаби, до конца испивший чашу “первого” (первая школа, первая газета - всегда брешь в жёсткой броне сознания), воспринимались как чужие, наподобие государственного чиновника, и в этом смысле как опасные русификаторы. Назвать себя не мусульманином, а другим непривычным словом, означало бы для них переступить в чужой, враждебный и опасный мир.

Несомненно, поиски идентичности включали в себя и поиски самоназвания для родного языка, понимание глубокой взаимосвязи существования нации и языка. При этом именно родной язык, как язык тюркской группы, должен был способствовать выделению из общемусульманской - и уже шиитской - идентификации. Симптоматично, что процесс формирования национального самосознания и, соответственно, формирование национальных партий начинался не в Баку, а в Гяндже, в городе по преимуществу азербайджанском на всём протяжении истории рассматриваемого периода, а затем перекинулся в Баку.

Можно ли сказать, что процесс поисков идентичности завершился до прихода Красной Армии? Вряд ли, тогда он только начинался. “Туземцам” ещё предстояло перестать быть туземцами, т. е. не только самоопределиться, не только так или иначе назвать себя, но и постоянно жить через самоопределение и самоназвание.

В этом историческом контексте и возникло программное провозглашение единства трех принципов: тюркизм, ислам и модернизм (европеизм), которое должно было закрепить этноним. Конечно, это была скорее декларация, а реальная жизнь представляла собой иную картину. Достаточно вспомнить трагедию “Книга моей матери” великого Джалила Мамедкулизаде: три сына одной матери получили образование в России, Турции, Иране (сегодня в этот ряд можно было добавить и Запад), а возвратившись домой, обнаруживают, что хотя говорят на “родном языке”, сам этот “родной язык” и их взгляды настолько изменились, что они не понимают друг друга. Джалил Мамедкулизаде, на мой взгляд, остаётся вершиной нашего самосознания, поскольку не испугался заглянуть в самые мрачные бездны национального духа, не побоялся наделить нас самыми едко-саркастичными метафорами (“Мертвецы” и “Сборище сумасшедших”). “Книга матери”, кроме всего прочего, свидетельствовала о том, что нити “тюркизма, исламизма, европеизма” (плюс “иранизма” или “шиизма”) так и не сплелись в прочный канат.

И можно только предполагать, как развивался бы этот процесс, какому этнониму в конце концов было бы отдано предпочтение (не исключено, что это был бы тот же этноним “азербайджанцы”), если бы не приход Красной Армии. Речь в данном случае идет не о смене политической ориентации, не о том, что независимость сменилась новым имперским подчинением, а о том, что был приостановлен естественный процесс, было прервано его логическое течение. И это не могло не сказаться на процессах “модернизации” и соответственно урбанизации.

Названия (не только этнонимы) возникают самым невероятным способом. Поэтому придираться к ним, считать их “правильными” или “неправильными” бессмысленно. Вопрос в том, что означает этноним как эндоэтноним. Именно в этом контексте можно говорить о негативном воздействии этнонима “азербайджанцы”, принятого в советское время.

В азербайджанском советском варианте этот “эндоэтноним” призван был не просто завершить выделение азербайджанцев из общемусульманского и общетюркского культурного ареала, а завершить полную, абсолютную изоляцию от них. Подобная “идентичность” должна была подкрепляться пролеткультовским выпрямлением различных культурных “кривых”, а завершаться соответствующей “Историей”, включающей борьбу с  исламскими завоевателями и практически исключающей тюркскую составляющую (достаточно сказать, что “антинародной” была признана эпическая “Книга Деде Коркута” - первоначало азербайджанской литературы, а возможно, и азербайджанской культуры). Если к этому добавить, что на протяжении короткого исторического отрезка дважды менялся алфавит, то картина станет более полной. И конечно, после этих “исторических” операций уже легко было механически идентифицировать этноним, лингвоним, политоним и топоним, выхолостив их реальное содержание.

Порой приходится встречаться с мнением, что как раз с точки зрения определения идентичности и внутренней консолидации нации азербайджанцы, как и некоторые другие народы Советского Союза, были созданы в советское время. Отмахнуться от этих взглядов невозможно, во-первых, потому, что не следует в очередной раз прибегать к “ножницам” в отношении к собственной истории, вырезая то, что сегодня представляется чужеродным. Невозможно, во-вторых, ещё и потому, что новый “эндоэтноним” стал реальностью для нескольких поколений азербайджанцев, сложился тип сознания “азербайджанца”. Но вместе с тем политические и культурные события в постсоветский период позволяют говорить о том, что практически был сконструирован “химерный этнос”, по аналогии с “советским народом”, жизнеспособность которого не выдержала испытания временем.

Важным этапом в осознании подлинной азербайджанской этничности могли стать процессы, которые происходили в Южном (Иранском) Азербайджане сразу после окончания второй мировой войны и могли привести к воссоединению “разделённого народа”. К сожалению, вопросы “Большой геополитики” отодвинули вопросы “разделённого народа” в неопределённое будущее.

Попытка поменять этноним и лингвоним на “тюркский” была сделана во время правления Народного Фронта, но новые власти вернулись к привычным названиям. Вновь подчеркнём: бессмысленно спорить, кто из них был прав. Как ни парадоксально, возможно, оба были не правы, считая, что есть некая “объективность” подхода, вне нашего сознания, вне живых процессов, происходящих в сознании людей. Шумная декларативность в одном случае сменилась видимым наукообразием в другом, но глубина проблемы так и не была выявлена. Для будущих историков неоспоримым фактом останется только та легковесность, с которой “азербайджанцы” меняли в этом веке алфавит и самоназвания.

Результатом всех этих форсированных решений и стала та расколотость нации, которую мы обнаруживаем на рубеже веков. Проявляется она и в регионализме, который вдруг прорвался в урбанистическом “космополитическом” Баку. И в рецидивах тюркского радикализма, как ответной реакции на попытки полного изъятия “тюркского”. И в инфантильных попытках соорудить прошлую историческую культуру из компонентов различной ценностной ориентации, не задумываясь над тем, как они внутренне соотносятся. И в попытках некоторых бакинцев обозначить себя как “новую нацию”, сохраняющую подлинно городской образ жизни, хотя в данном случае просто судорожно оберегается некий внешний набор признаков “стиля жизни”. И в степени сохранения в Баку русского языка, который в имперские годы был неким “знаком” городской элиты, стремящейся отгородиться от новых “туземцев”. Даже сузив на волне патриотической эйфории сферы своего влияния в первые годы независимости (начало 90-х годов), русский язык в Баку вновь стал реанимироваться (просвещение, масс-медиа, язык многих новых фирм и корпораций), возвращая свои прежние зоны влияния, что не должно радовать хотя бы потому, что в новых исторических реалиях это ведет к формированию новой городской субкультуры с местечковым “русским языком”. Трудно ожидать, что человек, зажатый внутри этих процессов, окажется в состоянии поддерживать динамичную, многофункциональную городскую деятельность.

Несколько подробнее остановимся на Баку 60-70-х годов, поскольку, во-первых существующее и сегодня противопоставление подлинного “города”, каким был тогда Баку, “селу”, каким он стал сегодня, явно или скрыто содержит ностальгию по тем годам, по “тому городу”, о котором продолжают говорить с искренним восторгом и некоторые из тех, кто ещё в нём живёт, и некоторые из уже разъехавшихся в разные уголки земного шара. И во-вторых, именно в те годы возникло представление о “бакинцах” как особой “нации” и, следовательно, отличающихся не только от тех, кто “не азербайджанцы”, но и от самих “азербайджанцев”, которые “не городские” жители.

Чётко определить “бакинцев” очень трудно, если вообще возможно. Любой фактор - язык, этническая принадлежность, социальное положение, даже то, в каком колене стал бакинцем, - в данном случае оказывается размытым и не конститутивным (по определению “размытое множество”). Возможно, самое существенное - это чётко выраженный хронотоп, в котором сходятся конкретное городское “географическое” пространство и конкретное историческое время.

В те годы в Баку появился какой-то особенный, художественно-изысканный стиль жизни и в городском убранстве, и в одежде, и в формах раскрепощённой публичной жизни непосредственно на улицах города, и в иронично-доверительном стиле общения, и во многом другом (включая свой бакинский джаз и бакинских джазменов), который и стал основой бакинского мифа о “неповторимости” этого города и “неповторимости” “коренных” (?!) бакинцев.

Трудно сказать, какие причины породили этот “бакинский” стиль жизни. Конечно, сказалась советская оттепель, “неофитское” открытие мировой культуры, включая хемингуэевски-ремарковский жест в стиле поведения молодых. Можно обнаружить и другие, специфически “бакинские” причины: смешение культур на протяжении короткого исторического времени, обусловившее острую восприимчивость бакинцев к различным культурам, мобильность и динамичность бакинского образа жизни, способствующего быстрой адаптации к новым условиям жизни, сугубо бакинская атмосфера дружелюбности, когда все всех знают и все вращаются на небольшом городском пятачке, и многое другое, что не всегда поддается фиксации. Но вместе с тем аура этого времени была в Баку космополитической и русскоязычной, хотя открытость к мировой культуре, как и во всем Союзе, стимулировала поиски, как говорили в те годы, “корней” и попытки нового прочтения национальной культуры. Космополитизм и слабая органическая связь собственно с национальной историей и с национальной культурой сказались в судьбах этого поколения, или по крайней мере судьбах тех, кто пытался себя идентифицировать как “бакинец”.

Многие просто уехали, унося с собой образ города, аналога которому, по их словам, они так нигде и не нашли. Другие со временем стали чем-то вроде “состарившихся подростков”, замкнувшись в своем прошлом, и абсолютно дистанцируясь от настоящего и от какого-либо движения времени. Немало оказалось и тех, кто не принял народно-освободительное движение, с его лидерами и его электоратом, просто потому, что для них это была другая, не “бакинская” эстетика жизни. Как это ни парадоксально, если одни из них остались политически индифферентными, другие “бакинцы” легко вписались в подобие реанимированной “советской системы”, с жёсткой вертикалью власти, с “отеческой” заботой сильного лидера и славословиями в его адрес, правительственными концертами и прочей советской атрибутикой. Наверное не следует отбрасывать и тех, кто и в те годы, и позже не до конца вписывался в “бакинцев” и мог оказаться и в рядах Народного Фронта, или в рядах русскоязычных исламистов-неофитов, или просто среди тех, для кого важными остаются вопросы самоиндентификации по культуре, языку, этнической принадлежности.

Мало кто, однако, обращает внимание на то, что почти одновременно с этим “художественным оазисом”, “бакинской аурой” и пр., в Баку начался массовый приток мигрантов, хаотичное строительство бакинского “бидонвиля”, получившего такие названия, как “нахалстрой”, “хутор”, и трудные попытки этих новых мигрантов выжить в этом “неповторимом” городе (аналогичная ситуация возникнет с мигрантами конца 80-х - начала 90-х годов).

Два этих “города”, два этих “времени”, две культуры, две метафизики жизни не только не пересеклись, но и противопоставили себя друг другу, маркируясь как противопоставление “городского”, “просвещённого” - “сельскому”, “нецивилизованному”. Тем самым, как выяснилось со временем, начался новый виток разбалансировки городских урбанистических функций, а с другой стороны, начался новый этап поисков идентичности, итоги которого трудно предугадать, но который, вполне возможно, будет идти в направлении вытеснения любых маргинальных, мутационных явлений. Только тогда выяснится, найдется ли место в новом Азербайджане “бакинской культуре”, не говоря уже о “бакинском космополитизме”, или национальная культура произведет новую инвентаризацию по демаркации “свое” - “чужое”.

Подведем итоги


Баку 200 лет тому назад - это центр Бакинского ханства, живущий в стороне от столбовых дорог мировой цивилизации и мировой геополитики, “не ведавший, что творится на белом свете”.

Баку конца ХХ века - это столица независимой страны, со всеми атрибутами государственности, большая городская агломерация, коммуникативно и информационно вписанная в Большой мир.

А между ними - промышленный, нефтяной бум, национальный Ренессанс, обусловивший рост культуры и рост национального самосознания, приход Красной Армии, советский период развития Баку и Азербайджана, годы независимости и новые поиски национальной и культурной идентичности.

Что же мы наблюдаем сегодня?

Неуправляемые поселения, спутники почти всех больших городских агломераций, так и норовят прорваться к центру Баку и навязать свою эстетику жизни, эстетику “временщиков”.

Казалось бы, окончательно найденная идентичность (этноним, лингвоним) вдруг на глазах начала раскалываться на региональные составляющие и по демаркации “тюрки” - “не тюрки”.

Демократическая риторика становится способом замаскировать трайбалистски-клановую организацию социальной жизни.

Вновь стала расширяться зона русского языка, но во многом теперь лексически и интонационно местечкового.

В Баку постоянно рассуждают о национальной идее и национальной идеологии, призванных объединить всех азербайджанцев, и не только живущих в Азербайджане, магия больших цифр (древность истории и количество населения) завораживает сознание. Но при этом жители столицы всё меньше осознают свою ответственность перед “другими” азербайджанцами, не говоря уже об ответственности за свою неспособность к действию.

По данным переписи 1997 года более 60 процентов населения Азербайджана живёт в городах, по данным той же переписи население Баку составляет более 40 процентов населения Азербайджана (в реальности ещё больше). Азербайджанцы, можно сказать, перестали быть сельской нацией, но кто поручится, что мы не превращаемся в нацию “вечных мигрантов в поселковых городах”.

Остаётся только гадать, какими окажутся взаимоотношения Баку и Азербайджана в будущем.

В будущем близком и будущем далеком.

Вместо заключения


Пространство последних 200 лет в истории Баку и Азербайджана должно реконструироваться вновь и вновь, чтобы самим процессом реконструкции обеспечивать оптимальный вектор развития страны.

Таков этот период, в котором трудно развести поражения и победы, обретения и потери.

Такова современная методология, ратующая за множественность подходов, при которых даже взаимоисключающие позиции могут оказаться взаимодополнительными и в этом смысле одинаково верными.

Поэтому не исключено, что урбанизм и поиски идентичности, о которых говорится в настоящей статье, могут быть осмыслены в другом, более оптимистичном контексте.

А метафору “кризис” в этом случае может заменить метафора “созидательные перемены”…

Примечания

  1. “Конец истории” Фукуямы имеет в этом смысле и методологическое значение. История должна иногда “останавливаться” для “синхронизации времени-пространства”.
  2. Отдаю себе отчет в необходимости изучения иных аспектов взаимоотношений Баку и Азербайджана: политического (Баку и автономия регионов, азербайджанская политическая элита и регионы); социологического (Баку и тенденция социального расслоения в азербайджанском обществе); социально-миграционного (миграция в Баку, ее количественные и качественные параметры, проблемы социализации мигрантов в городе); социально-психологического и культурно-психологического (“городская” и “сельская” культура в проекции на ментальные процессы в Баку, “свой” и “чужой” в азербайджанском сознании) и т. д. Несомненно, каждый из этих аспектов имеет свою временную динамику, скажем 20-е годы отличаются от 60-70-х, начало “карабахского” периода - от конца 90-х и т. д. Но в единстве они составляют то, что можно назвать исторической судьбой Азербайджана в новейшей его истории.
  3. Памятник датируется XVI веком. См.: Ашурбейли С. Б. История города Баку (период средневековья). Баку, 1992.
  4. М. Бахтин назвал “хронотопом”: культурный и исторический феномен, в котором существуют точки схода определённого пространства с определённым временем.
  5. В настоящей статье по данному вопросу использована кн.: Боже-Гарнье Ж., Шабо Ж. Очерки по географии городов. М.: Прогресс, 1967. Далее: География городов.
  6. “…Определение города часто основывается на исключении признаков, характерных для деревни” (География городов. С. 37).
  7. Тагиев Ф. А. История города Баку в первой половине XIX века (1806-1859). Баку: Элм, 1999. Автор приводит таблицы “Динамика застраиваемости и благоустраиваемости территории г. Баку за вторую половину 90-х гг. XVIII - 1860 г.” (С. 45).
  8. Гасан-бек Зардаби. Ещё об отсталости восточного Закавказья (ответ г. Маршеву) // Каспий. 1899. № 213, 223; 1900. № 86, 94, 101, 122, 140. Цит. по: Гасан-бек Зардаби. Избранные статьи и письма. Баку, 1962. С. 351.
  9. “Случается также, что всё государство в целом превращается в хинтерланд новорожденной столицы. Вся Дания - не что иное, как хинтерланд Копенгагена, подобно тому как Англия с давних пор была хинтерландом Лондона. Так возникали государства-макроцефалы, что зачастую ставило перед страной серьёзные проблемы” (География городов. С. 183).
  10. Отдадим себе отчёт, что некоторые из этих “стенаний” вызваны растерянностью в условиях “исторического катаклизма”, происшедшего в их жизни.
  11. См., например: Каспий. 1894. № 3. “Давно пора стать Баку, политому русской кровью, русским городом” (из статьи В. Романова).
  12. Признаюсь, меня очень удивило, когда я узнал, что “новые правые” во Франции, кроме всего прочего, обвиняют Великую Французскую революцию в том, что введением департаментов она разрушила важные региональные различия, которые, будучи исторически обусловлены, хранили необходимую степень культурного разнообразия страны. Вот почему, на мой взгляд, с помощью вновь создаваемых муниципалитетов в Азербайджане необходимо восстанавливать не только местное самоуправление, но и региональное культурное своеобразие.
  13. Понятие “мигранты” требует более корректной исторической и социально-классовой дифференциации. Одно дело промышленники и просто предприимчивые люди, которые ринулись в Баку на рубеже веков, чтобы разбогатеть, и совсем другое те бедняки (скажем из Иранского Азербайджана), которые в тот же период были вынуждены отправиться в Баку, чтобы не умереть с голоду. Одно дело те лица, которые приехали в Баку учиться и работать и успели упрочить здесь свои социальные позиции. И другое дело - беженцы последнего десятилетия.
  14. Впрочем, метрополия, высасывающая провинцию и сама разрушающаяся под её напором, не столь уж исключительное явление. Ничто не ново под луной.
  15. Должен сказать, что иное мнение у председателя Госкомиссии по приёму студентов Малейки Аббасзаде. Она считает, что “Возродилась былая слава Азербайджанской нефтяной академии. В этом году (2000 год. - Р. Б.) стать студентами этого вуза захотели стать (привожу дословно без правки. - Р. Б.) более 33 процентов абитуриентов 1 группы. Нефтяная промышленность - одна из немногих функционирующих отраслей экономики страны. Абитуриенты конца века, в отличие от своих предшественников, поступают в Нефтяную академию целенаправленно и по собственному желанию, зная, что без работы они не останутся. Есть надежда на то, что лет через пять наша промышленность очнётся от летаргического сна и стране понадобятся технологи и инженеры” (Зеркало. 2000. 8 июля). Через пять лет буду рад признать, что оказался не прав.
  16. Симптоматичная выставка прошла в августе-сентябре 2000 года в Москве под названием “Три огня. Баку в изобразительном искусстве”, главным сюжетом которой стала история нефтяных разработок в Баку, запечатленная в произведениях русских и азербайджанских художников. Если судить по рецензии (Коммерсант. 2000. 1 сент.), то значимыми именами на этой выставке были Константин Бугаевский, Александр Куприн, Павел Кузнецов, Борис Яковлев, И. Нивинский, Александр Боголюбов, Сергей Городецкий и… Таир Салахов. Конечно, можно говорить о субъективизме автора рецензии (Милена Орлова) и о субъективизме устроителей выставки, но и игнорировать эту “симптоматичность” не следует.
  17. Вопрос об отношении “населения Апшеронского полуострова” к этому событию, а по существу вопрос об исходных условиях отношения к России, ещё долго будет обсуждаться. Речь в данном случае должна идти только о преодолении радикальных позиций и о понимании вынужденной предвзятости в этих вопросах советских, в том числе азербайджанских советских историков. См.: Ибрагимбейли Х. М. Россия и Азербайджан в первой трети XIX в. (из военно-политической истории). М., 1969. С. 44. Список можно продолжить.
  18. Причины были и экономические - сбор податей (податное и неподатное население), поэтому женщины в переписи не учитывались. Но в конечном итоге это были цели подчинения и контроля.
  19. См.: Тагиев Ф. А. История города Баку. С. 47-61.
  20. Там же. С. 51.
  21. Мурадалиева Э. Б. Города Северного Азербайджана во второй половине XIX века. Баку, 1991. С. 143.
  22. Документы по истории Баку. 1810-1917. Баку, 1978. С. 52. Любопытно, что в сведениях, представленных “Бакинской городской управой у. д. градоначальника П. И. Мартынову”, приведены данные “о немцах, поляках, литовцах, латышах, эстах, евреях”, состоящих в русском подданстве. Азербайджанцы идентифицированы как “татары и другие магометане”, а русские как “православные, старообрядцы и сектанты”. В последние десятилетия азербайджанцы становятся численно преобладающей нацией. Так, по данным переписи 1997 года из 7012 миллионов населения 5805 миллионов составляют азербайджанцы, русских 392 тысяч и т. д.
  23. Путешествие профессора Эйхвальда к Каспийскому морю и по Кавказскому краю // Библиотека для чтения. Отд., 1838. Т. 26. С. 150. Цит. по: Тагиев Ф. А. История города Баку. С. 76
  24. Цит. по: Мурадалиева Э. Б. Города Северного Азербайджана. С. 129.
  25. Каспий. 1914. 5 марта. Цит. по: Сеидзаде Д. Б. Азербайджанские депутаты в Государственной Думе России. Баку, 1991. С. 121.
  26. См.: Багирова И. С. Политические партии и организации Азербайджана в начале ХХ века. Баку: Элм, 1997. С. 138.
  27. В европейской традиции эта мысль отчётливее всего выражена Вильгельмом фон Гумбольдтом: “язык народа есть его дух и дух народа есть его язык, и трудно представить себе что-либо более тождественное”. См.: Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984. С. 65. Лидер Азербайджанской национально-демократической партии “Мусават” М. Э. Расулзаде опирался на работу Дж. аль-Афгани “Мегалети Джемалийе” (“Красота слова”), который исходил из того, что “нация не может существовать без единого языка, который в свою очередь может считаться сформировавшимся только в том случае, когда он широко используется всеми классами и сословиями данной нации”. Цит. по: Багирова И. С. Политические партии и организации Азербайджана. С. 199.
  28. Достаточно вспомнить трагифарсовый суд над таром - азербайджанским народным инструментом, публично проводимый в 30-е годы.
  29. Что означает смена алфавита, я испытал на собственной судьбе. Подростком, причем подростком, любящим книги и чтение, я сжёг две книги из библиотеки моего отца, изданные арабским алфавитом (скорее всего это были книги по истории азербайджанской литературы). Меня, советского школьника, они раздражали, казались враждебными. Такой вот своеобразный Павлик Морозов на азербайджанской почве. Но на этом история с алфавитами не закончилась. Когда-то, чтобы отличаться от турков, мы поспешно перешли на кириллицу, теперь с той же поспешностью, чтобы не отличаться от турков, мы перешли на латиницу. Теперь уже моя внучка, обучаясь на латинице, долго не могла понять, что существуют азербайджанские книги на кириллице. Еще один удобный случай, чтобы уничтожить непонятное. Сказанное об алфавите можно сказать и о названиях улиц в Баку. За этот век они поменялись уже в третий и можно ожидать, что не в последний раз, поскольку многие из названий носят явно конъюнктурный характер.
  30. См.: Гасанлы Д. Место, где начиналась холодная война, - Южный Азербайджан. 1945-1946. Баку, 1999. (На азерб. яз.).
  31. Так в нашем прошлом, а следовательно, в нашем сознании, оказываются и ислам, и борьба с исламом, и христианство, и борьба с христианством. (См., например: Ирзабеков Ф. Азербайджанцы в России. Стереотипы бытового мышления и реалии перехода к демократии и рыночной экономике // Независимая газета. 2000. 28 июня.) Другие наши учёные подходят к этому вопросу с обезоруживающей простотой: у нас было всё, и христианство, и ислам, и зороастризм, и иудаизм, и буддизм, что, по-видимому, говорит о “богатстве” нашей истории.
  32. Конечно, реанимация русского языка совсем не означает роста прорусских настроений. Русскоязычные азербайджанцы в своей массе никогда не были, и ещё в меньшей степени являются сегодня русско-имперски, державно, православно и т. д. - ангажированными. Но невозможно игнорировать взаимное отчуждение среди “своих”, азербайджанцев, в том числе по демаркации знания русского языка.
  33. Обратим внимание, что речь идёт о попытках вычленить феномен “бакинцы”, поскольку сам этот феномен содержал попытки обособления. В другой системе отсчета (или в ином множестве) многие явления этой культуры органично вписались в азербайджанскую культуру: Караев, Салахов, Нариманбеков, Анар, Ибрагимбековы, Самедоглу и т. д.
  34. Очень похоже на то, как в просветительской Европе воспринималась “беломраморная” Древняя Греция: наивность взгляда на “беломраморность” легко трансформировалась в столь же наивное опровержение “беломраморности”.



___

предыдущий | содержание | следующий



© Сахаровский центр

Политика конфиденциальности

Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента. Это решение мы обжалуем в суде.