Тадеуш СВЕНТОХОВСКИЙ
Русское правление, модернизаторские элиты
и становление национальной идентичности
в Азербайджане1

На протяжении большей части своей истории Азербайджан разделял общую судьбу с Ираном, включая начавшуюся в середине VII века исламизацию и насильственное внедрение шиитской ветви ислама в XVI веке во время правления Сефевидов2. Начало XIX века - новый поворотный пункт в истории Азербайджана: власть здесь перешла к европейской державе. В результате русско-иранских войн 1804-1813 и 1826-1828 годов страна и ее народ были разделены границей по реке Аракс3. С этого времени Россия разными способами и в разной степени оказывала воздействие на ближневосточное, исламское и тюркоязычное традиционное общество Азербайджана.

Первоначальным агентом этих изменений была политика российского правительства, ставившего перед собой достаточно узкие цели и руководствовавшегося соображениями административной эффективности. Вопрос о том, каким образом Россия должна осуществлять свою власть в Закавказье, привел к появлению в царской бюрократии двух “школ”. Одна - в большей мере прагматичная, предпочитавшая установку на квазиавтономный регионализм, что предполагало учет местных традиций и интересов. Вторая подчеркивала необходимость централизации и единообразия, а в конечном счете русификации. В дальнейшем отзвуки этих дебатов можно обнаружить при каждом последующем изменении политики России в Закавказье. В 1840-е годы превалировал регионалистский подход, что проявилось в установлении Кавказского наместничества4. Вся ответственность за военные и гражданские дела в регионе переходила от центрального правительства к наместнику, который обладал правом прямого доклада царю. Первым наместником был назначен граф (позже князь) М. С. Воронцов. Он предпочитал осуществлять политику кооптации местных элит, а не интеграции и ассимиляции5.

В исламских частях Кавказского региона, где обедневшие аги и беки теряли свои властные позиции, Воронцов фактически проводил курс на создание новой элиты, поднимая их статус до уровня общероссийского дворянства, что нашло отражение в Декабрьском рескрипте 1846 года. В русле этой политики привлечения на свою сторону вновь создаваемого мусульманского дворянства царизм допустил к гражданской службе “всех сыновей беев и аг, которые могут доказать свое благородное происхождение”. Так с помощью кавказских образовательных программ началось восхождение класса местных профессиональных бюрократов, получавших некоторое европейского типа образование в русских или “русско-татарских” школах - новом элементе в традиционных обществах6. Отставка Воронцова в 1865 году знаменовала постепенный отход от его примирительной политики. И хотя период великих реформ 1860-1870-х годов в собственно России характеризовался либерализацией и децентрализацией, в Закавказье в это время проводилась линия на “органическое слияние” с Россией. Маятник качнулся в направлении к интеграционистской позиции, а наместничество в 1880-е годы упразднялось (оно было восстановлено только в 1905 году).

Контакт двух цивилизаций - европейской, представленной Россией, и традиционной исламской - породил местную интеллигенцию. Сам термин “интеллигенция” в контексте истории Азербайджана обладает специфическим значением, отличным от его значения в европейских языках. В России это слово получило широкое распространение, классическое его определение - группа людей из различных социальных классов, объединяемая скорее общностью идей, чем профессией или экономическим статусом. В языках исламских народов России, заимствовавших данный термин, он стал обозначать тех, кто перенял образ жизни неверных и вследствие этого уже не мог в полной мере считаться частью своего народа, одними из “нас”. Что же за люди составляли ряды интеллигенции? На начальном этапе это то небольшое число азербайджанцев, которые по роду своих занятий прочно врастали в среду русских, по большей части находясь на царской военной и гражданской службе. Во времена Воронцова двери в правительственную службу были открыты для местных уроженцев и ряды интеллигенции количественно выросли. Во второй половине столетия, когда гражданские ведомства все в большей мере начали очищаться от местных элементов, в интеллигенции стали доминировать выпускники российских университетов и учительских семинарий Закавказья в Гори и Тбилиси. Школьные учителя, часть которых стала заниматься журналистикой и другими видами литературной деятельности, составляли к концу XIX века одну из самых крупных профессиональных групп интеллигенции7.

Интеллигенция в целом разделяла ряд убеждений, установок и мнений, которые сделали ее проводником идей модернизации, а в дальнейшем - главным агентом изменений в местном обществе. Хотя понятие “интеллигент” отличалось от понятия “интеллектуал”, оно подразумевало овладение некоторым европейского типа образованием. Напротив, прошедшие школу традиционного исламского образования - кроме воспринявших реформистское мировоззрение - не считались интеллигентами.

Азербайджанская интеллигенция появилась в середине XIX века - сразу же вслед за русской и в такой степени зависела от нее, что в ней возникли даже свои аналоги “западников” и “народников”. К счастью, эта интеллигенция уже на первых этапах своего становления произвела человека блестящего ума и художественных способностей, Мирзу Фатали Ахундзаде8, который выразил в своих писаниях стремления азербайджанских модернизаторов9. Первым и наиболее важным было распространение образования - устремления азербайджанских модернизаторов XIX века были прежде всего просветительскими. С этим был связан и секуляризм, не столько из-за враждебности к исламу, сколько как средство постепенного внушения чувства общности всех мусульман Закавказья, преодолевающего разделение на шиитов и суннитов. Важной сферой деятельности интеллигенции было также азербайджанское литературное возрождение.

Так как литературное возрождение исходило из необходимости распространения идей просвещения среди как можно большего числа людей на понятном им языке, данное движение неизбежно вело к созданию новой групповой идентичности. И если Ахундзаде не сомневался в том, что его духовной родиной был Иран, то страной, где он вырос и чей язык стал для него родным, являлся Азербайджан. Его лирическая поэзия была написала на персидском, но труды, затрагивавшие вопросы социального значения, создавались им на родном языке его народа, который он именовал “тюрки” (тюркским). Без какого-либо “раздвоения личности” он сочетал более широкую иранскую идентичность с идентичностью азербайджанской, употребляя термин “ветен” (родина) - для обозначения обеих стран. С этой идеей Ирана как “родины родин” он стал важнейшей фигурой литературного возрождения, процесса, который, по иронии истории, вел к освобождению азербайджанцев в Российской империи от длившегося столетиями иранского культурного доминирования10. Эта “деиранизация” нашла определенную поддержку у российских властей, стремившихся ослабить идентификацию азербайджанцев с Ираном. Но поддержка эта была неискренней и непрочной. После отставки просвещенного и либерального Воронцова она свелась к не слишком благожелательной терпимости, а затем, в царствование Александра III, попытке языковой русификации.

В то же время, к 1870-м годам, с появлением второго поколения интеллигенции литературное возрождение достигло зрелости. Интеллигенция теперь уже не представляла собой немногих людей, практически не связанных друг с другом, а сформировалась как относительно сплоченная группа. Главным стремлением интеллигенции стало теперь создание коммуникаций, по которым она могла бы распространять свои идеалы в скованном традициями обществе. И литературное возрождение выражалось в создании новых средств коммуникации - современного театра и прессы. Ахундзаде был убежден, что “цель драматического искусства - улучшать народные нравы” и что театр - особо действенное средство распространения новых взглядов среди безграмотного в основном населения. И все же только к концу его жизни пьесы Ахундзаде появились на местной сцене - благодаря усилиям учителя Бакинской гимназии Гасанбека Зардаби.

Почти одновременно с возникновением театра появилась и азербайджанская пресса - также благодаря усилиям Зардаби. В 1875 году он выпустил в Баку газету “Экинчи” (“Пахарь”) - первый тюркоязычный печатный орган в России. В соответствии с народническими взглядами своего создателя, газета ориентировалась на поддержку местного Volkgeist, воплощенного в крестьянстве, но фактически превратилась в трибуну интеллигенции. Характерно, что ареной столкновения стал вопрос о языке. Литераторы, избравшие своим языком персидский, враждебно встретили попытки Зардаби использовать “непечатный язык простого люда”. Другие отвергали его идентификацию местного тюркского языка с оттоманским. Выражая свои взгляды на проблемы языка, Зардаби писал: “Действительно, оттоманский язык - не тот же самый, что наш, но разница не столь существенная, чтобы требовался перевод с одного на другой. Нужно только внимательно читать книги на оттоманском языке, потому что он содержит многие слова из арабского, персидского и других языков, что иногда препятствует пониманию”11. Так как в круг авторов “Экинчи” входили прежде всего сунниты, единоверцы самого Зардаби, его осуждение иранского фанатизма вызывало возмущение.

Кроме того, “Экинчи” не удалось добиться той поддержки царских чиновников, которой пользовались местные писатели предшествующего поколения. Зардаби вызывал подозрение из-за своих народнических взглядов, но еще больше - из-за прооттоманских симпатий. Власти опасались, что процесс деиранизации может привести к еще менее желательному пробуждению протюркских настроений среди азербайджанцев, и в 1877 году, во время русско-турецкой войны, “Экинчи” была закрыта.12

Ответ на вызов Запада: панисламизм и тюркизм


Хотя взгляды Зардаби знаменовали начало артикуляции тюркской идентичности Азербайджана, его позиции разделяло лишь незначительное меньшинство даже среди интеллигенции; такая идентичность была необычной даже в начале XX века. Получивший образование в Париже Ахмет-бей Агаев в работах 1890-х годов выражал свою иранскую идентификацию и антиоттоманские настроения. В его взглядах не было ничего, позволявшего предположить, что он станет затем видным тюркским националистом. Он говорил об Азербайджане как о societe persane и остро порицал тех, кто раньше, подобно Зардаби, подвергал это сомнению. В исламском возрождении, которое должно было вдохновляться примером Запада, Агаев отводил Ирану роль, сопоставимую с ролью Франции в Европе. “Турция же, которая с таким трудом стремится к возрождению, не достигнет успеха, потому что здесь мертв индивидуализм”13. На этой стадии Ахмет-бей все еще придерживался панисламистских воззрений, которые доминировали среди азербайджанской интеллигенции.

Призывая к единству мусульман во всем мире в ответ на вторжение Запада, что не могло не получить широкой массовой поддержки - панисламизм обращался к коллективному сознанию эммы - всемирной общины всех верующих безотносительно к их этническим различиям. Представляя собой прежде всего защитную реакцию на давление внешнего мира, панисламизм не смог развиться в четко оформленную доктрину. В действительности было несколько его вариантов, и либеральный вариант пропагандировался уроженцем Ирана писателем Гаджи Сайидом аль-Афгани. Он был убежден в совместимости ислама с разумом, наукой, технологией и побуждал своих единоверцев воспринять - хотя и избирательно - западную технику и методы. Молодых азербайджанцев, таких как Агаев, данный вариант панисламизма аль-Афгани особенно привлекал перспективой примирения между суннитами и шиитами в экуменическом духе модернизированного ислама. Кроме того, это облегчало для них культивирование исторической связи с Ираном.14

Пантюркизму можно найти параллели в других “пан”движениях своего времени; само его название указывает на модель пангерманизма и особенно панславизма. Новое движение имело корни и в тюркологических исследованиях в Европе XIX века, трудах таких авторов, как Арминиус Вамбери15. В Российской империи оно начало распространяться благодаря усилиям крымского татарина Измаила Гаспринского (Гаспирали), который в своей газете “Терджюмен” (“Переводчик”), выходившей с 1883 года в Бахчисарае, проповедовал единение всех тюркских народов в рамках империи. Он тщательно подчеркивал свою лояльность к России, благородной и цивилизующей нации, которая, в отличие от эгоистической и самодовольной Британии, обеспечивает под своей властью прогресс мусульманских народов. В то же время он выражал тревогу в связи с опасностями, рождавшимися попытками русификации, особенно инспирируемыми панславизмом. В основном с целью противостояния ему Гаспринский разработал защитную программу единения тюркоязычных народов в рамках Российской империи - тюркизма и пантюркизма. Первый термин выражал стремление к этнической идентичности тюркских народов, второй - к их сотрудничеству и солидарности. При этом пантюркизм и панисламизм не исключали друг друга, так как ислам являлся общей религий почти для всех тюркских народов. Корни пантюркизма были в этническом и языковом самосознании группы народов, панисламизм же выражал их религиозную идентичность. Хотя Гаспринский говорил о единой великой нации (куам) всех тюрок, он не переходил к призывам к политическим действиям. В любом случае в репрессивном климате того времени такие призывы и не могли быть реалистичными.

Проповедуемое им единство тюрков было единством духовным, языковым и культурным и выражалось в знаменитом лозунге: “Единство языка, мысли и дела”. Первым шагом на пути к этой цели должно было стать создание литературных форм языка, приемлемого для всех тюрок - от Балкан до Великой китайской стены. Такой язык фактически и создавался “Терджюменом”. В его основу был положен стамбульский диалект турецкого языка, то есть язык Оттоманской империи, хотя и с упрощенным синтаксисом16. В Азербайджане такая попытка оттоманизации подвергалась критике за свою искусственность, и все же эта тенденция проявилась и в местной прессе после периода “Экинчи”. Эту языковую оттоманизацию можно обнаружить во всех журналах того времени - недолго просуществовавшем и издававшемся небольшим тиражом “Зия” (“Заря”, 1879-1881), “Зия Кафказиа” (“Заря Кавказа”, 1881-1884) и “Кешкюль” (“Миска дервиша”, 1881-1891). Авторы публикаций сознательно дистанцировались от местного разговорного языка и становились проводниками процесса, который в конечном счете можно рассматривать как задерживавший развитие азербайджанского литературного языка.

Тем не менее подъем тюркизма стимулировал поиск азербайджанцами своего самосознания. Наиболее интеллектуальный из журналов периода после “Экинчи” “Кешкюль” впервые провел различие между понятиями местной религиозной общины и национальности, все еще обозначавшихся единым словом “миллет”. “Кешкюль” высмеивал тех, кто на вопрос: “Кто ты по национальности?” отвечал: “Я мусульманин”. Делая еще один шаг в этом направлении, данный орган предлагал ввести термин “азербайджанские тюрки” для обозначения народа, живущего по обе стороны ирано-российской границы. “По отдельности мы - не „азербайчанлы“, а „азербичанлы“ - „би-чанлы“” (игра словами: “бичанлы” значит “бездушный”)17.

Данный литературный подход к проблеме формирующегося самосознания, связывающий тюркское самосознание и собственно азербайджанскую идентичность, означал, что интеллигенты, начавшие свою общественную деятельность в последнем десятилетии XIX века, коренным образом отличались от своих предшественников: их деятельность вдохновлялась уже политическими идеями.

Одним из первых мусульман в России, перешедших от образовательного и культурного пантюркизма к политической активности, стал азербайджанец Али-бей Гусейнзаде. Подобно Гаспринскому, он познакомился с панславизмом и был вдохновлен мощным динамизмом данного течения. В 1889 году он прервал изучение медицины в Санкт-Петербурге и обосновался в Стамбуле, чтобы заняться там распространением идеи единой тюркской нации. У него не было оснований радоваться восприятию его идей в абдулхамидовской Турции18, даже среди оппозиции режиму. Когда для его деятельности в Баку неожиданно открылись новые возможности в связи с революцией 1905 года в России, он поспешил домой и стал вдохновителем издания ежедневной газеты “Хейят” (“Жизнь”). Газета открывалась заявлением, синтезирующим политическую мысль азербайджанцев на данном этапе ее развития: “Как мусульмане и подданные России, мы стремимся к прогрессу в рамках Российского государства. Как мусульмане, мы хотим также прогресса всех наших единоверцев и от всего сердца желаем им благополучия в любом конце света. Но мы также и тюрки, и поэтому надеемся на прогресс, процветание и счастье всех тюрок мира”19.

На страницах этой же газеты Гусейнзаде сформулировал ставший позже знаменитым лозунг: Turklashtirmak, Islamlashtirmak, Avrupalashtirmak (тюркификация, исламизация, европеизация). Этот лозунг, впоследствии воспринятый и слегка модифицированный оттоманским писателем Зия Гокалпом, стал боевым кличем тюркистов в Оттоманском государстве. В Азербайджане же эти три слова спустя некоторое время получили символическое выражение в трех цветах флага независимой республики.20

Идеологическая адаптация:
азербайджанский либерализм и социализм


Среди формирующихся азербайджанских политических течений либерализм и социализм были более непосредственно связаны с европейскими образцами, чем панисламизм и тюркизм. Азербайджанские либералы считали себя частью широкого российского либерального движения, целями которого было расширение местного самоуправления и постепенные реформы, которые в конечном счете должны были привести к установлению конституционного режима. Ядром азербайджанского либерализма стали представители от мусульман в Бакинской думе - большей частью купцы и промышленники. Вне стен этого органа городского самоуправления они озвучивали свои позиции на страницах газеты “Каспий” - пример очень удачного использования в своих целях русской прессы местной элитой. Использование русскоязычных публикаций вполне соответствовало взглядам большинства интеллигенции, ведущие фигуры которой, начиная с Ахундзаде, всегда призывали изучать русский язык - как средство преодоления изоляция своих соотечественников от немусульманского мира. Собственником “Каспия” был бакинский нефтяной магнат Зейнал Тагиев, а главным редактором - адвокат Али Мардан-бей Топчибашев, тесно связанный с русскими либералами. В ходе русской революции 1905 года азербайджанские либералы вошли в прочный союз с местными русскими кадетами (Конституционно-демократической партией), и именно из их рядов вышли почти все местные депутаты в первой (1906) и второй (1906-1907) Думе. В Российском парламенте депутаты от восточного Закавказья объединились с другими представителями мусульман и сформировали парламентскую группу “Иттифак” (Союз)21.

В той же степени, в какой либералы были связаны с кадетами, азербайджанские социалисты примыкали к бакинскому отделению Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), хотя их отношения оставались довольно неопределенными. Небольшая часть азербайджанцев - членов и сочувствующих РСДРП - сформировала в 1904 году первую азербайджанскую политическую ассоциацию “Гуммет” (“Стремление”). В числе ее основателей был Мамед Эмин Расулзаде, ставший в дальнейшем ведущей фигурой азербайджанского национального движения. Как он вспоминал многими годами позже, “Гуммет” состоял из молодых мусульман, обучавшихся в русских школах. “Мы пытались пробудить у членов нашей организации национальные чувства, изучали родной язык и литературу, читали творения наших поэтов, проклинающих царизм, и распространяли среди рабочих брошюры революционного и национального содержания”.22

С началом русской революции 1905 года число последователей “Гуммет” заметно увеличилось - и потому, что мусульманский пролетариат оказался восприимчивым к лозунгам социализма, но еще в большей мере потому, что нападки на самодержавие и капитализм могли восприниматься как борьба с неверными23. Ко времени кульминации русской революции взрыв насилия на национальной почве, переплетавшийся с социальным недовольством, затмил социалистическую агитацию.

Эпоха революций и политического пробуждения


Мусульманско-армянский антагонизм в Закавказье развивался в течение длительного периода, выходя за рамки культурных и религиозных противоречий и трансформируясь в сложную и многостороннюю проблему. Большинство историков согласны с тем, что, кроме восприятия армян как привилегированной группы, находящейся под покровительством российских властей, важную роль играли также экономические и социальные факторы. Слабая мусульманская буржуазия испытывала сильную конкуренцию со стороны армянской. Кроме того, существовали конфликт интересов между неквалифицированными “татарскими” рабочими и армянскими предпринимателями и купцами, и враждебное отношение по преимуществу сельских жителей-мусульман к более урбанизированным армянам. Различия в социальных структурах проявлялись в разной степени политической организованности двух общин. В отличие от мусульман армяне создали динамичное националистическое движение во главе с Армянской Революционной Федерацией - “Дашнакцутюн”.

Вряд ли можно сомневаться, что царское правительство использовало этнический антагонизм для укрепления своего режима, но нет убедительных доказательств, что массовое насилие сознательно провоцировалось властями; враждебность достигла такой степени, когда для возникновения взрыва не нужно было никакого подстрекательства извне. Понятие “татаро-армянская резня” достаточно точно передает природу межобщинного насилия, начавшегося в феврале 1905-го и продолжавшегося в течение следующего года24.

Все имеющиеся данные указывают на то, что мусульмане понесли бoльшие потери по сравнению с армянами. Это подтверждает ту истину, что чем в большей степени модернизировано общество, тем эффективнее оно сражается25. И больше, чем любые другие события революционного времени, удары со стороны армянских вооруженных отрядов стали импульсом к консолидации мусульманской общины Закавказья. Татаро-армянская резня стимулировала единение мусульман, преодолевавшее местные и “сектантские” лояльности, которые с этого времени в основном перестали быть препятствием для политической деятельности.

В ответ на высокоэффективную деятельность армянских отрядов партии “Дашнакцутюн” ранее втянутые в хаотические столкновения отдельные азербайджанские группы начали координировать свои усилия. Постепенно к ним присоединялась и интеллигенция. В конце 1905 года в Гяндже возникла нелегальная политическая организация под названием “Дифаи” (“Защита”). Примечательно, что она попыталась снизить остроту этнических столкновений, обвиняя в своих прокламациях в недавнем кровопролитии Россию, но одновременно предупреждая армян, что на насилие с их стороны мусульмане ответят тем же. Члены организации занимались и индивидуальным террором, в основном против царских чиновников, полиции, военных - тех, кто подозревался в пособничестве армянам. Будучи продуктом татарско-армянской резни, эти протонационалистические азербайджанские группы покончили с длительной традицией пассивного подчинения русскому правлению.26

Хотя в ходе революции 1905 года интеллигенция взяла на себя руководство мусульманской общиной Закавказья, это произошло не потому, что массы восприняли ее идеи, а скорее из-за того, что не было никакой иной группы, способной взять на себя эту роль. Никакая другая общественная группа не могла выдвигать из своих рядов кандидатов на выборы, организовывать митинги, писать петиции, готовить парламентские речи. Но хотя интеллигенция, которая затем воспримет идею азербайджанской государственности, вполне могла решать задачи подобного рода, настоящей активной поддержкой населения она не пользовалась. Фактически в массах господствовали пассивность и безразличие к переменам, происходящим в Российском государстве, и это состояние умов было причиной тревоги интеллигенции27.

Революция на Босфоре и азербайджанцы


В отличие от затянувшихся и не приведших к явному результату революционных событий в России и аналогичных событий, начавшихся в 1906 году в Иране, третья революция, произошедшая в этот период, турецкая, казалось, достигла полного успеха. В 1908 году власть захватили младотурки, что оказало динамичное и глубокое влияние на азербайджанцев28.

При новом либеральном режиме на Босфоре оттоманские апостолы тюркизма получили свободу для своей деятельности, в том числе и деятельности, направленной на этнических сородичей за рубежом. В оттоманском обществе начало усиливаться осознание того факта, что в России живет больше тюркоязычного населения, чем в самой Турции. Движение возглавили интеллектуалы, создавшие в декабре 1908 года первую ассоциацию с целью пропаганды тюркизма - культурно-академический “Тюркский кружок” (“Тюрк дернеги”). В него охотно приглашались тюрки из России, представители которых вскоре заявили о себе на Босфоре. Некоторые из них даже заняли политические и правительственные посты: Гусейнзаде, Гаспринский и татарский лидер Юсуф Акчурин (Акчур-оглу) были приглашены в Высший совет Комитета “Единения и Прогресса”, а Ахмет Агаев был назначен инспектором школьного округа Стамбула.

Особенно сильным был азербайджанский контингент эмигрантов в Турции. Так же как гумметисты искали путь в революционный Иран для продолжения там своей борьбы, цвет интеллектуальной элиты Азербайджана теперь эмигрировал в Турцию, видя в ней страну великих возможностей для политической и литературной деятельности.

Будучи наконец признанным в Турции, пантюркизм - до этого аморфное культурное движение - приобрел политически организованные формы. Ассоциации и клубы получали поддержку со стороны прессы, а затем во все большей степени - и от правительства. В дальнейшем пантюркизм стал приобретать все более политическую окраску. Его ведущим теоретиком стал Зия Гокалп, который проповедовал тюркское национальное возрождение в оттоманском государстве, соединявшееся в его сознании с идеей великого Турана - родины тюрков и колыбели их истории.

Крайние пантюркисты утверждали, что народы, населяющие Туран, в конце концов объединятся под эгидой Турции единым языком, религией и достижениями современной европейской цивилизации. Но Туран был отдаленным идеалом, конечной реализацией пантюркистских мечтаний, а на обозримое будущее Гокалп выдвигал более реалистическую альтернативу: объединение народов огузской подгруппы тюркских языков - азербайджанцев и туркмен, наиболее близких к оттоманским тюркам. До поры до времени это объединение могло бы носить не столько политический, сколько чисто культурный характер. Тем самым к пантюркизму добавилась новая черта - огузианизм, который выделял азербайджанцев как объект особого внимания оттоманских тюрков29. Иммигранты из Азербайджана четко восприняли эту идею. Некоторые из них, прежде всего Ахмет-бей Агаев, ранее известный своей идентификацией с Ираном, переориентировали свою интеллектуальную энергию и стали приверженцами младотурков, предлагавших более четкую перспективу преобразований и прогресса. С этого времени Ахмет-бей связал свою политическую жизнь с тюркизмом и, в конце концов, с тюркским национализмом.

Плодовитый автор, он к этому времени стал одним из ведущих сотрудников журнала “Тюрк юрду” (“Тюркское отечество”), который декларировал своей целью “служить тюркизму и благу тюрок”. Публикации Агаева в “Тюрк юрду” несли на себе отпечаток его специфически азербайджанской перспективы, особенно - в отношении шиитско-суннитского разделения. В сектантском духе он видел один из трех факторов слабости тюркского мира. Два других - отсутствие политического единства и отсутствие национального сознания. “Как может это сознание укорениться среди народа, который постоянно вовлечен в сектантские споры, который всегда жил под иностранным влиянием? Когда учение Баба30 появилось в Иране, азербайджанские тюрки более чем кто-либо жертвовали собой в борьбе за новую веру, несмотря на то, что основатели бабизма были персы. Подобным же образом и сегодня тюрки опять несут основные жертвы в борьбе за иранскую свободу и конституцию”31. Но и оттоманцы подвергались им осуждению за их постоянное смешение национальности с религией или сектой. “Даже сегодня в Стамбуле мы называем наших братьев - азербайджанских тюрок - персами, хотя их язык лишь немного отличается от диалекта, на котором говорят в Стамбуле”32.

Хотя Агаев и Гусейнзаде связали свои политические судьбы с Турцией, другие эмигранты из восточного Закавказья предпочли возвращение домой. Они принесли с собой ставшие более четкими и сильными идеи тюркизма, который после 1908 года превратился в доминирующее течение в азербайджанской политической мысли. Даже консерваторы, с подозрением относившиеся к национализму и склонные к шиитским предубеждениям против Турции, были охвачены духом солидарности с оттоманцами, которые стали объектом серии европейских агрессий - в Триполитанской войне 1911-1912 годов и Балканских войнах 1912-го и 1913 года. Наместник Кавказа Воронцов-Дашков в своем докладе Николаю II “Восемь лет управления Кавказом” отмечал возможность “вспышек религиозного фанатизма”, подогреваемого близостью региона к мусульманским странам. Как он считал, мусульманское население Закавказья было единственной (но при этом - и наиболее многочисленной) группой, которая могла вступить в конфронтацию с Россией как сепаратистское движение. В качестве превентивной политики он рекомендовал “оказывать влияние на мусульман, знакомя их с русской цивилизацией и внедряя понятия российской юриспруденции”33.

В числе тех, кто вернулся домой из управляемого младотурками оттоманского государства, был Расулзаде, политическая одиссея которого включала участие в Русской революции 1905 года, затем, в 1907 году - активную роль в Иранской конституционной революции и после этого пантюркистскую деятельность в Стамбуле. В 1913 году он воспользовался царской амнистией и вскоре после этого стал членом тайной ассоциации, которая существовала в Баку с 1911 года и в конце концов превратилась в крупнейшую и наиболее долговечную азербайджанскую политическую партию. Ее основателями была горстка бывших гумметистов, которые разочаровались в русской революции и были вдохновлены идущими во всем мире движениями мусульманских народов. Название этой организации - “Мусават” (“Равенство”) - указывало на желание достигнуть равных прав для мусульман наряду со стремлением к свободе всего исламского мира.34

Расулзаде мог стать вдохновителем и признанным лидером “Мусавата”, но при царизме основным полем его деятельности оставалась журналистика. В статье, опубликованной в журнале “Дирилик”, он выявлял соотношение понятий “умма” и “миллет”, доказывая, что между ними есть существенное различие. По его мнению, понятие “умма” имеет чисто религиозное значение и выражает коллективное сознание верующих всего исламского мира. В то же время понятие “миллет” относится к сообществам, основывающимся на общем языке, культуре, территории и истории, равно как и на религии, но при этом последняя выступала в качестве только одного из создающих “миллет” элементов35. Случайно или нет, но это определение нации напоминало другое, данное в том же 1913 году его бывшим другом и политическим союзником Иосифом Сталиным в статье “Марксизм и национальный вопрос”.

Расулзаде утверждал, что понятие “миллет” не должно употребляться для обозначения религиозной группы: его значение в первую очередь секулярное и оно близко к понятию нации (“куам”), хотя отличается от него тем, что указывает на определенную территорию. Секулярный национализм стал основой позднейшей идеологии мусаватизма, но в данный момент Расулзаде остановился перед признанием особой национальности своих соотечественников и не доходил до утверждения азербайджанской национальной идентичности. Куда более четко, чем в политических дискуссиях, проблема этой идентичности встала в великом споре о литературном языке Азербайджана.

В ряду многих проблем, которые обсуждались в азербайджанской прессе после 1905 года, проблема литературного языка стала предметом особенно упорных и интенсивных столкновений - в первую очередь потому, что она затрагивала сущность все еще не находившего ответа и в то же время все более остро встававшего вопроса: какова национальная принадлежность закавказских мусульман? Исторической традиции азербайджанской государственности не было, идея “миллета” была все еще неопределенной и путаной, но были азербайджанский язык и литература, окончательные критерии групповой идентичности. Так как сознание принадлежности к тюркоязычной семье народов уже получило широкое распространение, особенно среди представителей образованных слоев, и многие уже стали называть себя тюрками, то возник вопрос: до какой степени следует отождествлять себя с оттоманцами и нужно ли делать это вообще? Дебаты между приверженцами азербайджанского литературного языка - азерджилар и оттоманистами отражали противоречия между местным партикуляризмом и более широким ви?дением будущего Азербайджана. Они также свидетельствовали о стремлении азербайджанцев после освобождения от оков персидского языка к самоутверждению и в отношении оттоманизации. Ведущий литературный журнал периода после 1905 года “Фуйузат” (“Изобилие”) придерживался той позиции, что азербайджанцы как тюрки-огузы - в своей основе такие же тюрки, как и оттоманцы, а разница между двумя народами не имеет большого значения. Издатель журнала и его главный автор Али Гусейнзаде критиковал склонность к местничеству, которая могла в конце концов привести к появлению отдельной нации, “миллета” тех, кого он именовал “кавказскими тюрками”. Он был убежден, что в истории наступает эпоха больших государств, связанных общими религией, языком и культурой. Гусейнзаде вполне ясно заявлял о своем предпочтении объединения, тем или иным способом, Азербайджана с Оттоманским государством, “духовным и политическим лидером исламского мира”. Позиция “Фуйузата”, как и позиция Гаспринского, заключалась в том, что все тюркские народы должны принять унифицированный литературный язык, представляющий собой модификацию оттоманского. Их аргументы подчеркивали преимущества такого языка для интеллектуального развития кавказских тюрок, которые не могли выражать на своем языке абстрактные понятия и вести сложные рассуждения. “Язык, который мы называем родным, в течение столетий был отрезан от прогресса в политике, философии и науке, вследствие чего он остановился в своем естественном развитии”36.

Противники оттоманизации исходили из того, что она приведет к отчуждению общества от прессы и к созданию литературы, трудной для восприятия большинством читателей. Понятно, что азерджилар поддерживался в основном народнически ориентированными группами, озабоченными также его доступностью читателям-азербайджанцам Ирана. Их рупором стал “Молла Насреддин”. Приступая к выпуску “Моллы”, его издатель Джалил Мамедкулизаде торжественно обещал издавать его на простом языке, доступном каждому. Будучи сатирическим журналом, “Молла” потешался над теми комическими эффектами, которые оттоманская грамматика или выражения производили на азербайджанцев.

Рост лингвистического партикуляризма не ограничивался Азербайджаном, его нужно считать проявлением более широкого процесса, происходящего и в других тюркских обществах России. Оппозиция оттоманизации вела к появлению в некоторых из них эквивалентов Азерджилар в виде Татарчилика (татарства) и Казахчилика (казахизма) - зародышей идей формирования наций на языковой основе, которые сложатся в более поздний исторический период.

После революции 1908 года в Турции в споре о языке возникло еще одно измерение - с усилением духа тюркизма некоторые писатели в Стамбуле начали свою собственную кампанию за очищение оттоманского языка от арабских и персидских элементов. Они считали, что оттоманский язык - искусственный и мало понятный туркам. Отзвуки этого националистически ориентированного реформистского движения, которое приняло название “Ени лисан” (“Новая речь”), вскоре достигли и азербайджанской земли. Любопытно, что аргументы турецких писателей усилили позиции обеих сторон в споре. Приверженцы азерджилар утверждали, что оттоманский язык, испорченный иностранными примесями, не заслуживает называться тюркским языком. “Место, где язык наиболее арабизирован - Стамбул”, писал “Молла Насреддин”, утверждая, что азербайджанский язык - чище, ибо пополнял свой лексический запас из местных наречий. С другой стороны оттоманизаторы также опирались на идеи “Ени лисан”. В 1912 году журнал “Шелале”, издававшийся исключительно на реформированном оттоманском, стал их главным печатным органом. Цель журнала была определена как работа “по унификации тюркских языков на базе оттоманского”. В разгар дебатов историк литературы Фиридун-бей Кочарли выступил с важным заявлением, связывающим вопрос о языке с национальной идентичностью и противостоянием внешним влияниям. Он писал, что язык - “основная характеристика каждой нации (миллета): она может потерять свое богатство, свое правительство, даже свою территорию и все же будет жить, но если она потеряет свой язык, от нее не останется и следа”. Именно эта опасность нависла над кавказскими тюрками, которые только сейчас вернули себе письменный язык после длительного периода доминирования персидского, но тотчас же столкнулись с перспективой его замены оттоманским. В язык кавказских тюрок стали привноситься оттоманские слова и выражения, и Кочарли сравнивал усилия оттоманизаторов с прошлыми попытками русификаторов. “По нашему мнению, такое обезьянничанье, такой образ действий фактически является национальным предательством”37. Это сильное утверждение собственной идентичности и стремления к эмансипации от внешних культурных влияний предвосхищало появление азербайджанизма - будущей политической программы азербайджанского национального государства.

Характерно, что политик Расулзаде в своих работах накануне первой мировой войны воздерживался от поддержки азерджилар. Решительно отвергая позицию оттоманизаторов, он в то же время настаивал, что пропаганда особого литературного азербайджанского языка противоречит идее единства тюркских народов. Согласно его взглядам, на которые оказали влияние идеи движения “Ени лисан”, оттоманский как искусственный язык должен быть заменен очищенным тюркским, находившимся в процессе формирования представителями молодого поколения писателей Турции.

Эксперимент с независимым национальным государством


В 1917 году началась новая эра свободы и, в отличие от 1905 года, в Азербайджане сразу же возникла активная политическая жизнь и азербайджанские национальные организации, в первую очередь политические партии, получившие наиболее широкую народную поддержку. Каждая из партий придерживалась одной из идеологических ориентаций, которые формировали политический процесс в Азербайджане: национализм, панисламизм, социализм.

В это время национализм по-прежнему означал широкий тюркизм, с растущим компонентом азербайджанской идентичности. Главным защитником данной идеологии стал “Мусават”, крупнейшая политическая сила, выступившая на арену политической борьбы в 1917 году. Партия, отличная от горстки бывших гумметистов довоенных лет, новый “Мусават” сформировался в результате слияния старых, базировавшихся в Баку, кадров с группой, ведущей свое происхождение от “Дифаи”; он получил и новое название - “Тюркская партия федералистов” (“Мусават”). Две основные идеи скрепляли эту единую “гибридную” организацию. Первая - это секулярный тюркский национализм, сущность мусаватизма. Нация, как определяла это понятие официальная партийная формулировка, - это “общность языка, религии, традиций, культуры, литературы и права. Сама по себе религиозная общность, несмотря на утверждения некоторых наших современников, не образует нацию”38. Другой общей идеей был проект создания автономной республики Азербайджан в составе России, ставшей федерацией свободных и равных государств. Программа федерализации свидетельствует о новой стадии исторической эволюции азербайджанцев - стадии перехода к национальному государству. Стремление к федерализму, однако, было постоянной, а не преходящей чертой, связанной с сомнениями относительно жизнеспособности полностью независимого Азербайджана.

Первый эксперимент по созданию такого федерализма - это образование Закавказской Федерации Грузии, Армении и Азербайджана весной 1918 года, просуществовавшей в течение одного месяца. С ее распадом мусульманские депутаты региональной ассамблеи - Сейма (парламента) провозгласили 28 мая образование Азербайджанской Демократической Республики. До этого редко употреблявшийся географический термин “Азербайджан” стал названием государства народа, который именовал себя татарами, мусульманами или тюрками Закавказья.

Республика просуществовала в течение 23 месяцев, причем в данном периоде можно выделить три этапа: первый связан с оттоманской оккупацией, продолжавшейся до ноября 1918 года. Оттоманские военные власти стремились рассматривать Азербайджан как территорию, которой в конце концов суждено войти в Турцию. Турецкие силы сменили британские, которые обеспечили временную безопасность Азербайджана от разгоравшейся в России гражданской войны. Британское присутствие являлось также стимулом политического развития Азербайджана в направлении парламентаризма.

На открытии парламента Расулзаде провозгласил, что “наше отделение от России не является актом вражды по отношению к России. Мы не ощущаем неприязни к русскому народу, который более нас страдал от деспотизма”39. В новую эру демократии мусаватистская партия руководствовалась принципами национализма и федерализма. Значение национализма теперь заключалось в признании того, что азербайджанцы, являясь частью большой семьи тюркских народов, составляют самостоятельную нацию. Что касается второго принципа, федерализм постоянно был элементом мусаватистских программ и политических деклараций как средство достижения безопасности малой нацией; в то же время вопрос о том, с кем вступать в федеративные отношения, оставался открытым. Закавказский федерализм не казался реалистической перспективой, пока соседние нации не уладят свои споры. Позже, в годы после потери независимости, мусаватисты подвергались критике за их готовность вступить в федеративные отношения с самыми разнородными партнерами - не только с соседями по Закавказью, но и с Ираном, Турцией и даже Россией - красной или белой. Но пока он находился под защитой Pax britannica, коалиционный режим в Баку мог сосредоточиться на утверждении национальной идентичности в системе правления Азербайджана и в сфере культуры.

Поскольку страной управляла интеллигенция, начала реализовываться старая мечта о национальном образовании. Хотя языковая русификация прекратилась, согласия относительно того, что является родным литературным языком, все еще не было достигнуто. Отзвуки дебатов между приверженцами азерджилара и оттоманизаторами все еще были слышны, при этом примечательно, что взгляды последних превалировали среди создателей новой мусаватистской программы. В принятой в декабре 1919 года программе провозглашалось, что обязательным в школах Азербайджана должно стать обучение на “оттоманском диалекте”. Это явилось свидетельством происходившей переоценки пантюркизма в направлении политической раздельности при культурной близости. В некоторых начальных школах русский язык был устранен как язык обучения, но отсутствие преподавателей замедлило тюркификацию среднего образования. Было создано специальное управление для подготовки учебников, в основном на основе переводов, и привлечение учителей из Турции частично покрывало их нехватку. Одновременно учителя подготавливались в новых учительских семинариях, и правительство отправило более 100 молодых людей на учебу в Турцию и Европу. На второй год существования республики в Азербайджане появился первый центр высшего образования - открылся Бакинский университет, в котором преподавание велось на русском языке. В числе проектов образовательных реформ рассматривалось и предложение о латинизации алфавита40.

Вслед за уходом британцев в августе 1919 года наступила фаза полной независимости, отмеченная растущими ощущениями собственной слабости и надвигающейся опасности. Сохранение независимости Азербайджана обеспечивалось противостоянием друг другу Красной и Белой армий, которым было пока что не до Азербайджана. Но к весне 1920 года Красная Армия одержала победу и заняла угрожающие позиции на северных границах страны. Правящая элита демократической республики, исчерпав дипломатические средства сохранения независимости, не рассматривала всерьез перспективу военного противостояния приближавшемуся вторжению Красной Армии. В некотором отношении данное вторжение рассматривалось в Баку как естественный процесс собирания земель, как неизбежное восстановление после периода смуты управляемой русскими многонациональной империи. “Баку есть сама жизнь для Советской России” - напоминал своим соотечественникам лидер азербайджанских коммунистов Нариман Нариманов, указывая на значение нефтяных ресурсов41.

Просуществовавшая в течение краткого времени независимая азербайджанская государственность, несмотря на всю свою слабость, стала историческим фактом громадного значения. Республика оказалась достаточно жизнеспособной, чтобы заставить большевиков признать азербайджанцев как нацию, имеющую право на собственное государство, уже не независимое, но обладающее автономией советского типа. При этом следует помнить, что именно автономия была наиболее четко выражаемым устремлением национального движения до 1918 года42.

В различных большевистских форумах проявлялись большие колебания в вопросе о советской национальной политике в целом; и еще больше - в вопросе о политическом курсе по отношению к мусульманам. Но при всех крутых поворотах и тактических зигзагах достаточно четко проявлялась общая линия - на поддержку идентичности миллета в противовес идентичности уммы, секулярных, а не мусульманских основ общинной жизни, и фрагментации, а не мусульманского единства.

Два главных соображения побуждали большевиков принять такую, рассчитанную на долгое время, стратегию. Первое заключалось в признании того, что переход от базирующейся на религиозных началах общины к социалистическому обществу не может состояться в обозримом будущем. В соответствии с четко евроцентристскими взглядами большевиков, национальность считалась хотя и преходящей и, надо надеяться, не слишком продолжительной, но неизбежной стадией исторического развития. Второе соображение носило не столь теоретический характер, и его можно обозначить как “синдром суррогата пролетариата”. Дело в том, что рабочего класса в большинстве мусульманских регионов или вообще не было, или же он - как в Азербайджане - был малочислен и обладал крайне слабым классовым сознанием. В то же время можно было предполагать, что интеллигенция скорее станет на сторону Советов, чем мусульманские массы, относительно апатии и отсталости которых большевики говорили без особых стеснений. Но придерживавшаяся просвещенческой и популистской ориентации интеллигенция еще до 1917 года взяла курс на развитие литературных языков на национальной основе, что казалось совместимым с великими стратегическими целями большевиков43.

Главным советским органом, ответственным за формулировку, разработку и воплощение в жизнь национальной политики, стал Наркомнац, работавший под руководством Сталина. Под его эгидой в период гражданской войны создавались специальные управления по мусульманским делам. Мусульманские комиссариаты (Мускомы) и бюро (Мусбюро) организовывались в основном по территориальному принципу и занимались делами отдельных регионов и провинций, где вели агитацию против общемусульманского движения в России. По возможности к их работе привлекались представители местной интеллигенции.

Соглашение о капитуляции азербайджанского правительства, подписанное 27 апреля 1920 года, создавало основу для привлечения интеллигенции, особенно в той его статье, в которой оговаривалось, что правительственные служащие - за исключением занимавших самые высшие посты - могут продолжать работу. В этот период контролируемая Сталиным национальная политика проявила большую гибкость и отказывалась от жесткого применения принципов классовой борьбы в нерусских регионах. Примечательным в данном отношении явилось отношение, проявленное Сталиным, который в конце 1920 года находился с инспекторской поездкой в Азербайджане, к Расулзаде. Сталин примчался в тюрьму, куда “особый отдел” отправил лидера мусаватистов, и освободил его. Кроме того, что он тем самым отдал личный долг человеку, оказавшему ему помощь в трудные времена революции 1905 года, Сталин сделал этим и шаг вперед к сближению с национальной интеллигенцией. Годы спустя Расулзаде так вспоминал эту встречу.

“Хорошо, - сказал Сталин, - вы - малая нация, неспособная управлять собой, и вам следует договариваться с каким-то из крупных государств”. Я ответил: “В таком случае мы снова будем иметь дело с вами как нашим большим соседом, но не так, как это делает Нариманов”. Сталин усмехнулся: “Разве Нариманов имеет дело с нами, а не мы с Наримановым?”44

Мусаватистской партии позволено было существовать, правда, только ее левому крылу, а не правым, оставшиеся в живых лидеры которых бежали за границу. В 1923 году мусаватисты после усиления репрессий со стороны ЧК были поставлены перед необходимостью полностью распустить партию на том основании, что после недавно провозглашенной Советами национальной программы ее деятельность стала ненужной. Газеты опубликовали декларацию о добровольном роспуске мусаватистов, в которой говорилось, что “принятые XII съездом РКП(б) решения по национальному вопросу дали сейчас реальные гарантии равных прав национальностей в рамках СССР; вследствие этого задача освобождения народов Востока получает более прочные основания”45.

Политика все еще слабого советского режима по отношению к нерусским народам трансформировалась к этому времени в нечто, фактически представлявшее собой договор. Некоторые из его частей только подразумевались, а другие были открыто заявлены на XII съезде в апреле 1923 года. В ответ на принятие советского режима и сотрудничество с ним национальности получали гарантии развития своих культур, свободного использования родных языков, подготовки местных кадров и их использование в своих республиках. Наследие старого российского правления с его империалистической политикой, шовинизмом и русификацией безоговорочно отвергалось. По сути договор обещал завершение процесса национальной консолидации внутри советских федеральных структур. Что касается Азербайджана, то, утратив шаткую независимость, он обрел автономию - первоначальную цель национального движения, а автономия предполагала существование и рост местной бюрократии.

Наиболее зримым аспектом советской политики формирования наций после 1923 года явилась “коренизация”, которая предполагала нечто большее, чем занятие коренными жителями высших постов в Коммунистической партии и в правительстве. Коренизация также стремилась к полному равенству нерусских языков с русским и примирению национальностей с советской властью. Цель коренизации - легитимизация пришедшей из города революции в по преимуществу аграрном и полиэтническом государстве путем поддержки развития различных национальных идентичностей46. В соответствии со словами Сталина, который выступал по национальному вопросу на XII съезде, “первое средство: принять все меры к тому, чтобы Советская власть в республиках стала понятной и родной, чтобы Советская власть у нас была не только русской, но и междунациональной. Для этого необходимо, чтобы не только школы, а и все учреждения, все органы шаг за шагом национализировались, чтобы они действовали на языке, понятном для масс, чтобы они функционировали в условиях, соответствующих быту данного народа. Только при этом условии мы получим возможность Советскую власть из русской сделать междунациональной, родной, понятной, близкой для трудящихся масс всех республик, и особенно для тех, которые отстали в хозяйственном и культурном отношениях”47.

В той степени, в которой коренизация содержала обещание преодолеть отсталость и неразвитость, она отвечала и соответствующим фундаментальным устремлениям мусульманской интеллигенции. Многие националистически ориентированные члены данной социальной группы выразили осторожную поддержку советскому эксперименту как попытке модернизации. В Азербайджане, где одни бывшие мусаватисты сотнями ссылались в исправительные лагеря на Соловки, составив один из первых крупных контингентов в населении возникающего архипелага Гулаг, другие продолжали свою политическую деятельность подпольно, а некоторые заняли места в стремительно растущей советской бюрократии и культурно-образовательном истеблишменте. К концу десятилетия, по данным ГПУ, только от 10 до 15 процентов интеллигенции оставались враждебно настроенными по отношению к режиму, остальные же либо были лояльны, либо (большинство) колебались. В благоприятном климате коренизации они возобновили свою старую просветительскую деятельность, ликвидировали неграмотность, создавали новые национальные школы, развивали средства коммуникации, поддерживали движение за равноправие женщин, развивали литературу на языке, основывающемся на разговорном азербайджанском и очищенном от оттоманизмов - процесс, параллельный развивавшемуся в это же время в кемалистской Турции. Процветали театры, возникали различные литературно-артистические ассоциации, феминистский клуб Байрамова48.

Попытки расширить базу национальной идентичности вскоре еще раз выявили типичное для Азербайджана противоречие: Баку против остальной страны. На ранних стадиях коренизации азербайджанские коммунисты, возглавляемые Эюбом Хамбудаговым, выступали с призывами резко увеличить национальный элемент среди пролетариата Баку, города, в этническом отношении все еще в значительной степени чуждого республике. Русские и другие неместные рабочие, которые хотели остаться в Азербайджане, должны были изучать язык страны49. Это предложение было резко отвергнуто партийным руководством, но позже, с притоком новых рабочих в процессе индустриализации, требование ко всем жителям изучать азербайджанский язык вступило в силу. Применялось оно, однако, очень небрежно и формально, и весьма немногие из тех, кто посещал требуемые занятия языком, действительно овладел им.

Пожалуй, более успешным был аспект коренизации, который именовался тюркификацией высшего образования. Эта тюркификация означала рост удельного веса азербайджанцев в университете: к 1930 году они уже составляли 70 процентов студентов и три четверти преподавателей50. Эта тенденция привела к характерным трениям в академическом сообществе: “Русский профессор, - жаловался преподаватель-неазербайджанец, - должен отыскивать среди студентов - представителей тюркской национальности того, кто сможет его заменить… но из-за объективных условий студенты этой национальности находятся на очень низком уровне интеллектуального развития”. С другой стороны, в официальном докладе указывалось, что “некоторые студенты из сельских местностей настроены столь националистически, что они отказываются посещать какие-либо курсы на русском языке, даже если в состоянии понимать их”51.

Центральное место среди преобразований 1920-х годов занимала реформа алфавита с ее широкими политическими, культурными и религиозными последствиями. Сама идея столь же стара, сколь и азербайджанское движение просветительства. Арабский алфавит, плохо подходящий для фонетики тюркских языков, во многом затруднял обучение чтению и письму. При советском режиме сложились условия для радикального решения проблемы. Тем не менее вопрос о реформе алфавита вылился в острую дискуссию. Латинизация алфавита вызвала протест не только защищавших историческую и культурную преемственность традиционалистов, но и революционно мыслящих последователей известного волжско-татарского коммуниста Султана Галиева. Как они полагали, арабский алфавит, не содержащий гласных звуков, способствует сохранению единых норм литературного языка для всех тюркских народов, поскольку на письме не отражаются фонетические особенности разных языков и диалектов. Но Москва продолжала свою политику поддержки национальной дифференциации среди мусульман. Ленин одобрил реформу, которая начала идти быстрыми темпами. В июне 1924 года латинский алфавит начал использоваться администрацией Азербайджанской ССР52.

Вопрос о латинизации алфавита вскоре перестал быть делом только советских тюрок и вызвал интерес в кемалистской Турции. Идея такой реформы соответствовала стремлению Мустафы Кемаля порвать с оттоманским прошлым. Поспешно, без промежуточных стадий, в ноябре 1928 года Турция приняла латинский алфавит и ввела запрет на использование арабского, подобно запрету, введенному в Азербайджане. Результатом явилось то, что связи Азербайджана с Турцией представлялись достаточно надежными, но одновременно этот шаг привел к усилению культурных различий с иранским Азербайджаном, где вопрос о замене арабского алфавита не мог даже открыто обсуждаться.

Реформа алфавита в советском Азербайджане способствовала борьбе с неграмотностью, результаты которой выглядели впечатляюще. В 1926 году четверть населения страны умела читать и писать, а в 1933 году грамотность выросла до 50 процентов53. К этому времени вступил в силу и закон об обязательном образовании.

Успех реформы алфавита как части коренизации контрастировал с ревизией советской национальной политики в конце 1920-х и начале 1930-х годов. Центр стал предавать гласности жалобы русских из нерусских регионов на оказываемое на них давление с целью ассимиляции. В Азербайджане новый партийный лидер Мирджафар Багиров публично заверил русских профессоров университета, что они могут не бояться потерять место из-за незнания азербайджанского языка. Критика крайностей коренизации все усиливалась, и партийное руководство стало излагать новые взгляды на национальный вопрос. После победы социалистической революции, как стали теперь утверждать, русский язык перестал быть средством угнетения нерусских. Скорее, он стал средством приобщения нерусских национальностей к высокоразвитой русской культуре, имеющей всемирное значение. Коренизация, таким образом, уже не является абсолютной ценностью, и ее реализация должна замедлиться.

От местного секуляризма к советскому атеизму


В течение длительного времени секуляризм оставался основой основ советской политики по отношению к народам, первоначальная идентичность которых была исламской. В Азербайджане же секуляристские традиции восходят к началу движения модернизации в середине XIX века. Секуляристское мировоззрение интеллигенции стало дополнительным фактором, способствовавшим упомянутому национальному договору и установлению modus vivendi с советским режимом. На первом этапе советский тип секуляризма характеризовался умеренностью и не выходил за рамки тех мер, которые можно было бы трактовать как часть общей модернизации, включая экспроприацию благотворительных фондов, вакфов, постепенную ликвидацию шариатских судов и мектебов - начальных школ при мечетях, запрещение процессий ашуры в память о мученичестве имама Хусейна. Утверждения, похожие на призывы раннего борца за атеизм Самада Агамали-оглы, что ислам “унижает человеческое достоинство”, в середине 1920-х годов были еще редкостью.54

В полную меру антиисламское движение развернулось во время кампании за освобождение женщин-мусульманок (старый лозунг модернизаторского движения). В то время как символическим актом их освобождения стало снятие паранджи, на уровне советского законодательства в конце 1920-х годов были определены суровые наказания за соблюдение таких местных традиций, как полигамия, замужество несовершеннолетних, калым, похищение невест, не говоря уже о кровной мести. Принятый в 1930 году закон квалифицировал убийство женщины как контрреволюционный акт, за который выносился смертный приговор55. Позже, в новом политическом климате, установившемся после консолидации сталинского режима, власти стали в ответ на якобы идущие от народа требования в массовом порядке закрывать мечети. Некоторые партийные и правительственные служащие, ставшие жертвами Великого Террора, обвинялись в посещении пятничных служб в мечетях и даже в том, что они брали на себя функции презренных мулл. По мере того как процесс набирал силу, основанием для наказания могло стать даже недостаточное рвение в борьбе против религии. Главной целью сталинских чисток стало искоренение национального ислама, но в середине 1930-х годов жертвы чисток чаще всего обвинялись в панисламизме - реакционной идеологии на службе иностранных государств. Духовенство, символизировавшее религиозный обскурантизм прошлого, стало совершенно безвредным не только потому, что было запугано, но и потому, что приобрело репутацию осведомителей КГБ. Данное обстоятельство удерживало верующих от совершения молитв в немногих сохранившихся мечетях.

Долговременные эффекты этой часто грубой, настойчивой и всеобъемлющей кампании против ислама до сих пор трудно правильно оценить. По своей природе ислам - это и образ жизни, и религия. Явные проявления исламской идентичности, такие, как соблюдение пяти “столпов ислама”, за исключением благотворительности, практически исчезли. Подобным же образом было покончено с заточением женщин, запрещены полигамия и паранджа. Женщине были предоставлены равные с мужчинами права, и здесь наиболее впечатляющим достижением стал широкий доступ женщин к образованию. Однако браки продолжали устраиваться старшими, мужчины очень редко, а женщины - практически никогда не вступали в брак за рамками своей общины. Азербайджанцы сохраняли сильные родственные связи, редко мигрировали, особенно в немусульманские республики, отказывались есть свинину, и только постепенно поддавались искушению алкоголем.

Как религия ислам, несомненно, понес страшный урон от репрессий и атмосферы террора. Его ритуалы уже не соблюдались публично, религия была “приватизирована” и спрятана в недрах семейной жизни - наиболее стабильного и консервативного социального института в Азербайджане. Некоторые ученые отмечали, что женщины, которые получили больше, чем кто либо, от ранней советской секуляризации, приобретя скорее формальное, чем реальное равенство прав, впоследствии взяли на себя роль защитников традиций, куда входило и сохранение элементарной исламской идентичности56. Однако весьма часто передача молодому поколению знаний об основах ислама оказывалось слишком рискованным делом, и молодые люди часто даже не знали, суннитского они или шиитского происхождения.

Широко известное изречение гласило: “Храни религию в своем сердце”. Эти слова отражали древнюю форму ответа на религиозные репрессии. Действительно, советский период характеризуется расцветом “такийи” - практики симуляции, включая даже отступничество, санкционируемое Кораном в случае принуждения или угрозы57. Хотя практика такийи в той или иной форме стала при коммунистическим тоталитаризме необходимостью повседневной жизни везде, она нигде не укоренилась столь глубоко, как в Азербайджане - пограничном регионе, бывшим в древности местом столкновения сектантских течений, рассадником ересей, ареной частой смены суверенитетов и центров власти. Демонстрируя врожденные импульсы послушания, многие становились членами Общества безбожников, численность которого за один год возросла от скромного числа 3000 членов до 71 00058. Без учета такой способности к адаптации посредством притворства трудно уяснить особенности менталитета азербайджанцев с их кажущимся непостоянством, способностью к неожиданным переменам позиций при сохранении лояльности к фундаментальным ценностям. Традиция такийи наряду с учением шиитов о том, что единственным истинным властителем является невидимый имам, а все остальные власти суть узурпации, может объяснить также относительно ограниченную приверженность азербайджанцев к государству, которое исторически чаще всего было для них чужим, иностранным.

Как раз в период показательных процессов, но до того, как кровавые репрессии достигли своего пика, сталинская конституция 1936 года ввела существенные административно-территориальные изменения в СССР. Отчасти как признание прогресса национальной дифференциации среди мусульман, отчасти для того, чтобы ускорить этот процесс, она повысила статус автономных республик Киргизии и Казахстана до уровня союзных республик. Тот же статус был предоставлен Азербайджану, Грузии и Армении, трем членам Закавказской Советской Федерации; ее роспуск сопровождался намеками, что идея региональной ассоциации напоминала контрреволюционную Закавказскую Федерацию 1918 года. С этого времени допускались лишь отношения с центром по вертикали, но не горизонтальные связи между национальными республиками, что стало прелюдией процесса формирования нового советского народа, шедшего параллельно с русификацией. В соответствии с направленностью этих трансформаций по отношению к стране и ее обитателям стали строго применяться термины “азербайджанский” и “азербайджанец” вместо использовавшихся ранее “тюркский” и “тюрок”. Достаточно прозрачная цель этого - отрицание идентификации с тюркоговорящим миром.

Страшный 1937 год - время ежовщины - подтвердил в характере обвинений главные тревоги режима, связанные с Азербайджаном. Жертвы чисток наиболее часто осуждались за преступную активность, инспирируемую пантюркизмом, мусаватизмом, сепаратизмом и буржуазным национализмом. Последний термин, в частности, применялся к известным членам партии, прошлое которых было связано с “Гумметом”.

Чистки уничтожили бoльшую часть руководства компартии Азербайджана и обескровили ее средний эшелон. Главной жертвой, однако, стала интеллигенция. Национальное соглашение и сотрудничество сменились репрессиями и физическим уничтожением. Из общего количества смертных приговоров на долю тех, кто считался интеллигентами, выпало 29 тысяч59. Интеллигенция практически перестала существовать как социальная сила с чувством исторической миссии, своим этосом и корпоративным духом. Ее сменил пестрый конгломерат держателей университетских дипломов, профессионалов, ученых и артистов. “В течение нескольких десятилетий распространились такие последствия бюрократической политической культуры, как иерархизм, монополизм, цинизм, уравниловка, нигилизм по отношению к законам, лицемерие и вера в оздоровляющий эффект насилия”60.

Если колониальное правление всегда основывается или на адаптации старых элит, или на создании новых, то чистки знаменовали выбор второго пути. Вакантные места тут же занимали те, кто являлся продуктом советского воспитания - преданные, хотя и провинциальные по своему мировоззрению, новобранцы в правящую группу или номенклатуру - термин, имеющий скорее бюрократически-технократическое, нежели интеллектуальное значение. Чистки привели также к культурной переориентации, сутью которой стало доминирование узкого этнического и секулярного национализма, который сохранял лишь искаженные отзвуки азерджилар и азербайджанизма 1918-1920 годов; теперь этот национализм ориентировался на инстинкты крестьян, лишавшихся своих корней вследствие индустриализации.

Советский азербайджанский национализм формировался как изоляционистский и ориентированный вовнутрь, но по иронии истории оказалось, что в нем присутствует и экспансионистское начало. Когда в 1941 году Красная Армия оккупировала северный Иран, советское военное присутствие привело к росту настроений паназербайджанизма, стремления к объединению двух частей разделенной страны. При советской оккупации произошло возрождение литературного азербайджанского языка, который в основном был вытеснен персидским, с помощью интеллектуалов, прибывших из Советского Азербайджана61. Некоторые из них теперь увидели перспективу национального объединения при содействии Советского Союза - по образцу недавнего объединения Украины и Белоруссии. Но получилось так, что проблема иранского Азербайджана стала одной из первых стычек “холодной войны”, и под давлением западных держав Красная Армия была вынуждена отойти за Аракс62. После 1946 года чувство близости двух частей Азербайджана дало жизнь новому литературному течению, получившему известность как “литература тоски”. В большой степени этот дух выражался в поэзии, и его, равно как и стандартную символику этого течения, хорошо передают следующие строки:

Аракс, наполняющий нас печалью,
Течет и разрезает пространство подобно молнии.
Да, Аракс разделяет народ,
Но земля под ним - одна63.

Все же наряду с официальной поддержкой паназербайджанских настроений осуществлялась и политика навязывания русского языка и культуры. Только после смерти Сталина нерусские элиты стали осторожно выступать с призывами восстановить коренизацию, имея в виду аппаратные назначения. Подобным же образом Хрущев в 1954 году публично признал необходимой децентрализацию народного хозяйства и передал некоторые права союзным республикам. На ХХ съезде партии он четко подтвердил политику “расцвета”, равенства всех советских национальностей. В Азербайджане вслед за этим произошло ослабление правительственного контроля над литературой и наукой, в частности, изменились акценты в исторической интерпретации прошедшего столетия, включая оценку “мусаватистской” независимой республики.

К концу 1956 года, когда коммунистический мир был потрясен волнениями в Польше и восстанием в Венгрии, Хрущев притормозил осуществление своего нового политического курса и затем во многом изменил его направление. Постепенно акцент сместился с “расцвета” наций на конечное их “слияние” - полное осуществление коммунистического идеала. В русле таких изменений вновь возникла проблема языковой русификации.

По новому законодательству обязательное изучение местного языка в русских школах нероссийских республик ликвидировалось, и родителям предоставлялось право выбора для своих детей школ с русским или же местным языком обучения. Так как многие родители были убеждены, что посещение русских школ благотворно повлияет на будущую карьеру их детей, новый закон фактически делал нерусские языки языками второго сорта. Когда Азербайджанская ССР не стала проводить этот закон в жизнь, последовала чистка республиканского партийного руководства. В 1959 году первый секретарь Имам Мустафаев был отправлен в отставку за то, что “внес путаницу в совершенно ясный вопрос о языке”64.

С одной стороны, вошедший в историю как человек, покончивший с массовым террором, Хрущев, с другой стороны, начал новую антирелигиозную кампанию. Последовала интенсификация критики ислама как зарубежной религии, которая насаждалась среди народов Закавказья огнем и мечом. Все сохранившиеся при сталинизме мечети Баку, кроме двух, были закрыты65.

В последние годы правления Хрущева фактически начался длительный период, характеризующийся переплетением двух все усиливающихся противоположно направленных процессов - энергичной политики ассимиляции, с одной стороны, и все большего утверждения национальных интересов и идентичности - с другой. 1960-е годы и последовавший за ними брежневский период четко выявили взаимодействие трех тенденций, определявших культурный ландшафт Азербайджана. Первая - это стремительный рост урбанизации, особенно рост числа обитателей Баку. Вторая - рост до 150 тысяч численности лиц с высшим образованием, резерва для возрождения интеллигенции, причем удельный вес работников умственного труда достиг 20 процентов. Это увеличение проходило параллельно росту билингвизма, охватившего в 1979 году 30 процентов всего населения Азербайджана. “Билингвизм” был характерен для большей части более образованного городского населения, которая хотя и декларировала в качестве своего первого языка азербайджанский, но употребляла его в основном в устной речи. Из образованных представителей молодого поколения бакинцев большинство чувствовало себя более удобно, используя русский язык, отсюда рост числа русскоговорящих азербайджанцев, что служило источником беспокойства для национально мыслящих интеллектуалов. По словам поэта Бахтияра Вахабзаде, “надо честно признать, что азербайджанцы, посещающие русские школы, часто не могут выразить свои мысли на родном языке… В азербайджанских школах изучение русского начинается с первого класса, то есть до того, как дети приобретают настоящие знания родного языка, могут почувствовать его природу и его красоту”66.

Несмотря на прогрессирующую русификацию образованных слоев, после прихода к власти Гейдара Алиева в 1969 году происходит консолидация национальной номенклатуры. Алиев в качестве первого секретаря компартии Азербайджана снова вернулся к политике коренизации, предоставляя высшие управленческие посты в основном этническим азербайджанцам. Общее повышение эффективности и продуктивности рассматривалось как свидетельство того, что национальная номенклатура может и должна взять бoльшую часть ответственности за положение дел в стране67.

Параллельно этим признакам национального самоутверждения проходил и процесс возрождения ислама как основы групповой идентичности массы негородского населения. В период разрушения имперской власти Советов начали множиться признаки религиозного пробуждения, причем это относилось скорее к народному, а не официальному исламу. Согласно советским источникам, в конце 1970-х годов в стране действовали примерно 1 тысяча нелегальных молитвенных домов и около 300 святых мест, которые постоянно посещали верующие. Эти процессы, как представляется, заложили основу для появления в следующем десятилетии сотен новых мечетей. Хотя измерить глубину и распространение этого пробуждения достаточно трудно, сделанные в советское время опросы показывали, что уровень религиозности был наиболее высоким в южных районах и вокруг Баку, то есть по преимуществу в шиитских частях страны.68

Для Азербайджана период “застоя”, связывавшийся с правлением Брежнева, а также его преемников Андропова и Черненко, закончился раньше по сравнению с остальными частями СССР, причем его завершение связано не с приходом к власти Горбачева, а с победой Хомейни в Иране. Десятилетие 1980-х годов с самого начала знаменовалось новым ускорением исторического процесса.

Подъем ислама на том берегу Аракса совпал с ослаблением советского имперского контроля. Как только стало ясно, что сокрушительные волны революции в Иране могут усилить религиозные чувства в Советском Азербайджане, бакинские власти прибегли к лозунгу “единого Азербайджана” в надежде, что обращение к национальным чувствам азербайджанцев нейтрализует влияния из Ирана. О двух частях Азербайджана стали говорить как о едином отечестве. Разделявшая один народ граница, “открытая рана”, объявлялась обреченной на исчезновение, даже если никогда не говорилось о том, каким образом это произойдет. Туркманчайский договор 1828 года, разделивший Азербайджан, приобрел значение некоего зловещего памятника исторической несправедливости.69

Хотя подобные утверждения не отличались абсолютной новизной, их распространение характеризовалось напором и размахом. Следует особо подчеркнуть, что они встречались уже не только в научных публикациях, но звучали и в средствах массовой информации, появлялись на страницах литературных журналов и еженедельников, на театральных сценах. Но хотя возрожденная советская паназербайджанская агитация и приобретала все больший размах, все же она не допускалась на страницы ежедневных газет, особенно русскоязычных, тем самым не получая высшего официального признания. Москва, ведущая с Ираном замысловатые игры, не стремилась четко определить некую долгосрочную линию поведения.

В Баку как бы по неписаному соглашению между правящими кругами и рядовыми гражданами кампания за “единый Азербайджан” служила своего рода заменителем диссидентских движений, которые начали распространяться в Армении и Грузии. Со своей стороны те, кто выражал появляющееся независимое общественное мнение, приветствовали эту неполную официальную поддержку стремления к единству по обе стороны границы. Какой бы ни была степень дозволенности этой идеи, она в любом случае оказывала благоприятное воздействие на рост национального самосознания азербайджанцев, а любого рода сближение между двумя частями этой разделенной земли способствовало бы упрочению азербайджанской идентичности, угрожаемой как персификацией, так и русификацией. Нет, однако, свидетельств, что перспектива присоединения к советскому государству была привлекательна для многих азербайджанцев в Иране. По другую же сторону границы поддерживаемый режимом призыв к “единому Азербайджану” не мог успешно противостоять росту народного ислама.

Отзвуки иранской революции для азербайджанцев оказались прелюдией к дезинтеграции советского режима, а становящееся все более явным исламское возрождение переплелось с политическими изменениями. За “январскими” днями 1990 года, вылившимися в убийства армян азербайджанской толпой, а затем в еще более многочисленные жертвы со стороны азербайджанцев, которые были убиты и ранены в результате действий Советской армии, последовал традиционный национальный траур, продолжавшийся 40 дней70. На этот раз приказ о введении траура пришел от правительства Азербайджанской ССР и коммунистической партии страны. На холме, возвышавшемся в центре Баку, было заложено кладбище павших жертв, ставшее священным национальным памятником. Народный Фронт Азербайджана (НФА) - возникшая в переходный от советского правления период политическая сила - провозгласил в своей программе “новое отношение к исламской религии и культуре. Особенно важно, чтобы разделяемые миллионами людей во всем мире религиозные верования и традиции не подвергались более невежественным нападкам. НФА поддерживает решительные шаги к развитию взаимопонимания и сотрудничества с исламским миром”71.

Начало перестройки не привело к быстрому росту национального движения в Азербайджане. Его рождение связано скорее со взрывом конфликта из-за Нагорного Карабаха в феврале 1988 года. Лишь после этого последовало политическое возрождение азербайджанцев, сопоставимое с возрождением 1905 года. Общество, экономика, политическое окружение резко отличались, но динамика социальной мобилизации для этнической борьбы была до удивления похожей. Снова возник армянский вызов, и снова на него надо было дать ответ.

Конфликт выявил слабость коммунистической партии и номенклатуры, которые не смогли поставить лидеров в условиях национального кризиса. Их главным соперником стала теперь интеллигенция - движущая сила растущих организаций и ассоциаций, реально формирующегося гражданского общества.

Когда официальные властные структуры оказались неспособными управлять в условиях кризиса, появилось множество различных инициатив снизу, включая создание местных комитетов, выпуск листовок, газет самиздата. Наконец, в стране, где совершенно не было диссидентского движения, широко открылись шлюзы гласности. Чтобы облегчить участь масс беженцев и переселенцев, порожденных конфликтом в Нагорном Карабахе, появилось большое число групп добровольцев; некоторые из них приобретали политическую окраску и начали объединяться в более крупные организации. К концу 1988 года количество “неформальных организаций” Азербайджана, то есть групп, не имевших официально признанного статуса, составило около четырех десятков72.

Спустя несколько месяцев после столкновений в феврале 1988 года в Нагорном Карабахе начал формироваться Народный Фронт Азербайджана. Полное название данной организации, созданной по замыслу группы бакинских интеллектуалов и строившейся по образцу подобных “фронтов” в других республиках, включало слова “в поддержку перестройки”. Но Фронт вырос в общеазербайджанскую организацию, снискавшую самую широкую народную поддержку со времен партии “Мусават”.

Первый триумф этой “зонтичной” организации, объединявшей разнородные политические силы, приходится на конец 1989 года, когда она превратилась в одно из самых мощных движений такого рода во всех советских республиках. Затем наступил внезапный упадок из-за внутреннего раскола и репрессий, которые последовали вслед за военным вмешательством в январе 1990 года.

Второй пик успеха НФА приходится на 1992 год, когда в Азербайджане состоялись первые демократические выборы и президентом республики стал лидер НФА Абульфаз Эльчибей. Правление интеллигенции в условиях усугублявшегося экономического кризиса и серии поражений в войне в Нагорном Карабахе выявило полное отсутствие у нее опыта правительственной деятельности. Через год президентство Эльчибея пало в результате военного переворота, проведенного по ближневосточным образцам. Но его плоды достались не осуществившему переворот Сурету Гусейнову, а самому опытному политическому деятелю Азербайджана Гейдару Алиеву, который осуществил свое второе вхождение во власть в 1993 году. Бывший член Политбюро ЦК КПСС, он рассматривался как государственный деятель, который может оказать противодействие давлению России. В борьбе азербайджанских элит возрожденная номенклатура выиграла схватку с интеллигенцией73.

Падение “второй Берлинской стены” - этими словами именовался пограничный режим, отделявший советскую часть Азербайджана от иранской, - пришло в красочных сценах переправы азербайджанцев на оба берега Аракса и совместных молитв. Вскоре после этого прибыли знавшие азербайджанский язык муллы из Ирана, чтобы помочь возрождению религиозной жизни в независимой Республике Азербайджан - задача, при осуществлении которой им пришлось столкнуться с конкуренцией секулярной Турции. С помощью Тегерана возводились или восстанавливались мечети, открывались медресе, а будущие муллы приглашались на учебу в Иран. Высокопоставленные азербайджанские чиновники, чаще всего бывшие видные фигуры компартии, стали появляться на религиозных праздниках, совершать хадж, а политики, как правило, добивались поддержки верующих. Насколько успешным кажется это возрождение в сочетании с политическими изменениями, когда мы глядим на него сейчас, с примерно десятилетней перспективы? Ответ на этот вопрос во многом зависит от точки зрения: бывшие коммунистические функционеры могут ужасаться волной фундаментализма, а человек, прибывший из Ирана, может быть потрясен распущенностью и поверхностными знаниями азербайджанского духовенства. Нейтральный же наблюдатель может прийти к заключению, что ислам выжил и при Советской власти, но за это ему пришлось дорого заплатить: долгая пропаганда атеизма и секуляризма оставила свой след в азербайджанском обществе. “На уровне индивидуальном это выражается в удручающем отсутствии элементарных знаний относительно главных направлений религиозной мысли и истории религии. Это особенно заметно среди интервьюируемых мусульман среднего возраста и молодежи. Антирелигиозные кампании и система образования добились успеха в нейтрализации религии, в том, что в большей части повседневной жизни ей уже не было места. Поскольку не было мечетей и убежденного и честного духовенства, к религии обращались лишь во времена тяжелых утрат или жизненных затруднений…” Этот же автор отмечает, что низкий уровень религиозных знаний среди молодежи и многих представителей среднего возраста в городах позволяет говорить о чисто этническом исламе или даже об особого рода странном секулярном исламе. “…Люди считают себя мусульманскими представителями мусульманской нации, но при этом защищают материализм и утверждают, что Бога нет”74.

Несмотря на секуляризм политический элиты - и номенклатуры, и интеллигенции, - подавляющее большинство азербайджанского народа считает себя мусульманами, даже если весьма немногие соблюдают требования и запреты ислама. Недавно ставшие известными данные позволяют утверждать, что число убежденных верующих среди азербайджанцев не превышает нескольких процентов населения и немногим больше числа убежденных атеистов; наиболее многочисленной же является категория тех, кто считает ислам прежде всего образом жизни или характеристикой своей групповой идентичности. Ответом Азербайджана на усиливающуюся тенденцию национализации шиизма и его смешения с государственностью, заметную не только в Иране, но и в Ираке и Ливане, стал национальный ислам, являющий собой вариацию на тему, уже звучавшую в начале XX века75. Безотносительно к личностной религиозности ислам признается как неотъемлемая часть национальной идентичности, и это его значение еще усилилось в результате демографических изменений в годы независимости страны.

Среди последствий войны в Нагорном Карабахе можно отметить миграцию представителей христианских меньшинств, включая 323 тысячи армян, 170 тысяч русских и около 20 тысяч украинцев и белорусов. Со временем к миграционным потокам присоединились и русскоговорящие азербайджанцы из Баку, что явилось еще одним фактором изменения демографического и культурного облика этого города. Баку - город, который Сергей Киров в свое время хотел передать из советской республики Азербайджан в Россию потому, что это был фактически русский город, в котором в годы после второй мировой войны до такой степени тон задавали русскоговорящие бакинцы, что его азербайджаноговорящие жители стеснялись говорить на родном языке, - стал действительно азербайджанским76. Война в Нагорном Карабахе привела в действие процессы, подобные происходящим в арабских городах Ближнего Востока: в них доминировали франкоговорящие левантийцы, но с неожиданным наплывом палестинских беженцев начали превалировать арабский язык и соответствующая идентичность. Подобным же образом прибытие беженцев из Армении и Нагорного Карабаха вернуло Баку азербайджанскую идентичность. В целом доля азербайджанцев в Республике возросла до 90 процентов. Существенные изменения коснулись и пропорциональной доли меньшинств: место, когда-то занимаемое русскими и армянами, перешло к мусульманам-талышам и лезгинам. Еще большее воздействие эмиграция оказала на религиозный состав населения. С ростом удельного веса мусульман до 95 процентов Азербайджан в религиозном отношении стал почти полностью гомогенным77.

***


Еще в начале XIX века - задолго до оккупации Британией Египта в 1882 году и захвата Францией Сирии и Ливана в 1920-м - Россия стала первой европейской державой, установившей свою власть над частью Ближнего Востока, Закавказьем. Как это было обычно при колониальных завоеваниях, границы захваченных территорий определялись произвольно и поспешно, главным образом в соответствии с чисто стратегическими соображениями. Но для Азербайджана приход колониальной эпохи значил прежде всего разделение страны и ее народа. Две части Азербайджана оказались на различных направлениях исторического развития, при этом одна находилась под европейскими влиянием, воспринимавшимся в основном через призму России. Социальная трансформация после захвата Азербайджана была медленной и ограниченной, но все же в конце концов экономический и социальный облик земель к северу от реки Аракс стал резко отличаться от облика юга.

Гораздо медленнее изменялась групповая идентичность. Еще в начале XX века посещавшие Баку иранцы чувствовали себя среди своих, а такие общественные деятели, как Расулзаде, Агаев и Нариманов воспринимали иранские дела как свои собственные. До 1919 года Иран формально выдвигал свои притязания на северный Азербайджан, а в 1919 году, перейдя к более реалистическим позициям, - вел переговоры о конфедерации с независимой республикой. Только в 1920-х годах Тегеран начал рассматривать связи между двумя частями Азербайджана как угрозу своему новому проекту национально-гомогенного персидского государства.

Как любая иная форма колониализма, российское правление имело и темные, и светлые стороны, но одно его следствие особенно важно: севернее Аракса постепенно возникало самосознание отдельной, основанной на особом языке, азербайджано-тюркской нации; этому процессу способствовал рост интеллигенции, современных средств коммуникации, развитие образования. Обстоятельства сложились так, что зарождавшийся национализм, еще скорее тюркский, чем азербайджанский, был вынужден в 1918 году создать независимое национальное государство. До развала СССР Демократическая Республика Азербайджан была высшим пунктом национальных устремлений азербайджанцев, хотя в 1918 году независимость не входила в число задач, поставленных национальным движением, добивавшимся лишь формы автономной государственности. Политика советской власти в 1920-х годах - национальный договор о коренизации, реформа алфавита, секуляризация - продолжала и расширяла процессы превращения азербайджанцев в нацию. В период высшего расцвета сталинской власти азербайджанизм, партикуляристский компонент групповой идентификации азербайджанцев, был очищен от тюркистсткого и исламистского наследия и навязан им с присущей тем временам жестокостью.

Постсоветский Азербайджан остается в тени России, прежде всего в геополитическом отношении, но и экономически, поскольку Россия является главным торговым партнером этого государства. В некоторых отношениях связи с Россией в годы независимости стали даже прочнее из-за массовой миграции рабочей силы из Азербайджана. Россия продолжает оказывать также мощное культурное влияние, особенно на городские слои населения и на лиц с высшим образованием. В то же время положение Азербайджана по отношению к России изменилось фундаментально, если вспомнить два предшествующих века российского правления. С усилением религиозной и этнической гомогенности уже нет пугающей перспективы утраты идентичности путем всеохватного поглощения Азербайджана Россией, даже если эта перспектива никогда и не была вполне реалистичной. Национальная идентичность азербайджанцев, сформированная местной элитой во времена российского правления, усилилась в течение десятилетнего существования независимой государственности. Азербайджан получил также некоторую свободу в отношениях с внешним миром. И если, как можно предполагать, историческое, культурное и географическое притяжение в посттоталитарном мире будет действовать все с большей силой, Азербайджан, скорее всего, будет все более активно участвовать в общем процессе модернизации исламского Ближнего Востока.

Примечания

  1. Автор благодарит Монмутский университет (штат Нью-Джерси) за грант, позволивший ему подготовить данную статью.
  2. Династия шахов Ирана в 1502-1736. - Прим. переводчика.
  3. Об истории Азербайджана до середины XIX века см.: Aliyarli S. Ed. Azerbaycan Tarixi. Baku: Azerbaycan Nasriyyati, 1996. О периоде русско-иранских войн см.: Atkin M. Russia and Iran. 1780-1828. Minnesota University Press, 1980.
  4. 1844-1883 и 1905-1917 годы. - Прим. переводчика.
  5. Относительно споров этих двух школ мысли по вопросам региональной администрации см.: Колониальная политика российского царизма в 20-60 годах ХIХ века. М.: Институт истории АН СССР, 1937. Том 1. С. 8; об административной политике царизма см.: Мильман А. С. Политический строй Азербайджана в ХIХ - начале ХХ века. Баку: Азернешр, 1966; о дискуссии относительно политики Воронцова в Закавказье см.: Rhinelander H. Viceroy Vorontsov’s Administration in the Caucasus // Suny R. G. (ed.) Transcaucasia: Nationalism and Social Change. University of Michigan Press, 1983. P. 87-108.
  6. О “русско-татарских” школах см.: Таирзаде Н. А. Численность и состав учащихся русских учебных заведений Азербайджана в 40-50-х годах ХIХ века // Известия АН Азербайджанской ССР. Серия общественных наук. 1964. № 1. С. 43-56.
  7. Более подробное обсуждение темы роста интеллигенции см. в кн.: Swietochowski T. Russian Azerbaijan. 1905-1920. The Shaping of National Identity in a Muslim Community. Cambridge University Press, 1995. P. 23-36.
  8. Ахундов Мирза Фатали (1812-1878). - Прим. переводчика.
  9. См.: Рафили М. Ахундов. М., 1959; Мамедов Ш. Мировоззрение М. Ф. Ахундова. М., 1962.
  10. О влиянии Ахундова на персидскую литературу см.: Algar H. Mirza Malkum Khan. A Study in the History of Iranian Modernism. Berkeley, 1973. P. 264-268; См. также: Adamiyyat Feridun. Andishaha-i Mirza Fath Ali Akhundzadeh. Teheran, 1349. P. 147-148.
  11. Akinchi. 1877. № 2.
  12. Об “Экинчи” см.: Swietochowski T. Akinchi 1875-1878. The Rise of Azerbaijani Press and Public Debates in the Readers’ Correspondence // Presse und Offentlichkeit in Nahen Osten / Ed. Ch. Herzog, R. Motika, A. Pistor-Hatam. Heidelberg Orientverlag, 1995. S. 175-183.
  13. Nouvelle revue. Paris, 1893. № 526.
  14. См. монографию о панисламизме: Tunaya T. Z. Islamcilik cereyani. Istanbul, 1962; в числе советских исследований о его истории в России см.: Аршаруни А., Габидуллин Х. Очерки панисламизма и пантюркизма в России. М., 1931; об аль-Афгани см.: Keddie N. An Islamic Response to Imperialism: Political and religious Writings of Sayyid Jamal aldin “al-Afghani”: A Political Biography. Berkeley: California University Press, 1972.
  15. Венгерский этнограф и тюрколог, 1851-1914. - Прим. переводчика.
  16. О Гаспринском см. следующие работы: Saray M. Gaspirali Ismail bey (1851-1914). Ankara: Turk Kulturunun Arastirma Entitusu, 1987; см. также: Turk Kulturu: Special issue. 1991. № 29; Zenkovsky S. Pan-Turkism and Islam in Russia. Cambridge: Harvard University Press, 1960. P. 24-36.
  17. Kashkul. 1891. № 22.
  18. Абдул-Хамид - турецкий султан в 1876-1909 годах. - Прим. переводчика.
  19. Hayat. Baku, 1905. 7 June.
  20. О Гусейнзаде см.: Kamaloghlu R. Turk dunyasinin boyuk ideologu // Azerbaycan. 1991. № 3/23; Akchuraoghlu (Akcuraoglu) Y. Turkchuluk // Turk yili. 1928. P. 412-419. Советскую точку зрения см. в: Mirahmadov A. Albey Huseynzade // Fikrin karvani. P. 63-79.
  21. Об азербайджанском либерализме см.: Сеидзаде. Азербайджанские депутаты в Государственной Думе России. Баку: Азерб. гос. изд-во, 1991; Он же. Из истории азербайджанской буржуазии. Баку: Элм, 1978. С. 46-62.
  22. Расулзаде М. Е. Воспоминания о И. В. Сталине // Восточный Экспресс. М., 1993. № 42; о становлении “Гуммет” см. также: Efendiyev S. M. Himmatin yaranmasi // Azerbaijan Elmi Savhasi. 1932. 1:3. P. 83-89.
  23. Об истории “Гуммет” см.: Swietochowski T. The Himmat Party: Socialism and the Nationality Question in Russian Azerbaijan. 1904-1920 // Cahiers du monde russe et sovietique. 1978. № 19. P. 119-142.
  24. О причинах борьбы см.: Villari L. The Fire and Sword in the Caucasus. London, 1906; Henry J. D. Baku: An Eventful History. London, 1905; Walker C. J. Armenia: The Survival of a Nation. New York: St. Marin’s Press, 1980. P. 73-81; азербайджанская позиция представлена в: Ordubadi S. M. Ganli illar. Baku: Karabagh Yardim Komitesi, 1991.
  25. Информацию о количестве жертв см. в кн.: Hovannisian R. Armenia on the Road to Independence. 1918. Berkeley: California University Press, 1969. P. 264; Aknouni E. Political Prisoners of the Caucasus. New York, 1911. P. 30.
  26. О становлении “Дифаи” cм.: Keykurun N. Azerbaycan istiklal mucadelesinin hatiralari. Istanbul, 1964. P. 10-15; Altstadt A. L. Azerbaijani Turks: Power and Identity under the Russian Rule. Stanford: Hoover Institution Press, 1992. P. 67-68.
  27. См.: Гаджибеков У. Открытое письмо кавказским мусульманам, опубликованное в: Khazar. 1990. № 1. C. 8.
  28. О революции младотурков см.: Feroz A. The Young Turks: The Committee of Union and Progress in Turkish Politics. Oxford University Press, 1969; Landau J. Pan-Turkism in Turkey: A study in Irredentism. London, 1981.
  29. Об огузианизме см.: Gokalp Z. The Principles of Turkism. Leiden: Brill, 1968. P. 17.
  30. От “Баб” - по-арабски “врата”, это имя взял себе основатель иранской секты бабидов Али Мохаммед, 1820-1850. - Прим. переводчика.
  31. Turk yurdu. 1912. № 14. P. 419.
  32. Ibid. № 17. P. 545.
  33. Воронцов-Дашков И. И. Всеподданнейший отчет за восемь лет управления Кавказом. СПб., 1913. С. 9.
  34. Историю “Мусавата”, написанную одним из его лидеров, см. в кн.: Mirza-Bala M. Milli Azerbaycan hareketi: Milli Azerbaycan Musavat Firkasinin tarihi. Berlin, 1938; о советской точке зрения см.: Ратгаузер И. Социальная сущность мусаватизма // Первая всесоюзная конференция историков-марксистов. М., 1930. С. 501-520.
  35. Diriliq. 1914. № 3.
  36. Fuyuzat. 1907. № 21.
  37. Ana dili // Mollah Nasr ad-din. 1913. № 22.
  38. Первая всесоюзная конференция историков-марксистов. С. 512; о федералистах Гянджи и их унификации с “Мусават” см.: Keykurun N. Turk Ademi Merkeziyet Firkasinin faaliyeti ve Musavat Partisiyle birlesmesi // Musavat Bulteni. 1962. № 4. P. 19-21.
  39. Большой отрывок из декларации Расулзаде см. в кн.: Mirza-Bala M. Op. cit. P. 159-164. В числе последних монографий о независимой республике см.: Hasanli C. Azerbaycan Cumhuriyeti. Turkiye yardimindan Rusya isgaline kadar (1918-1920). Ankara, 1998.
  40. Об образовании университета в Баку см.: Атакишиев А. История Азербайджанского государственного университета. Баку: Изд-во Азербайджанского университета, 1989. С. 28-60; о проекте реформы алфавита см.: Baldauf I. Schriftreform und Schriftwechsel bei den Muslimischen Russland und Sowjetturken (1850-1937). Ein Symptom ideen-geschichtlicher und kulturpolitischen Entwikklungen. Budapest: Akademiai Kiado, 1993. S. 356.
  41. Нариманов Н. Избранные произведения. Баку: Азгосиздат, 1989. С. 205.
  42. Подробнее дискуссию о падении республики см.: Swietochowski T. Russian Azerbaijan. P. 165-190; Resulzade M. E. Azerbaijan Jumhuriyyeti. Baku: Elm, 1991. P. 66-78.
  43. О политике большевиков по отношению к исламской интеллигенции см.: Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay C. Islam in the Soviet Union. New York: Praeger, 1967. P. 123-127.
  44. Расулзаде М. Е. Воспоминания о И. В. Сталине // Восточный Экспресс. 1993. № 49.
  45. Буниатов З. Первые поселенцы советских концлагерей // Tarih. 1990. № 3.
  46. О дискуссии относительно национального договора в масштабах СССР см.: Nahaylo B., Svoboda V. Soviet Disunion: A history of the Nationalities Problem in the USSR. New York: Macmillan, 1990. P. 44-60. О начале коренизации см.: Liber G. Korenizatsiia: Restructuring Soviet Nationalities Policy in the 1920’s // Ethnic and Racial Studies. 1991. 14:1. P. 15-23.
  47. Сталин И. Сочинения. 5-е изд. М., 1952. С. 263.
  48. О коренизации в Азербайджане см.: Swietochowski T. Russia and Azerbaijan. A Borderland in Transition. Columbia University Press, 1995. P. 108-115.
  49. Resulzade M. E. Chaghdash Azerbaijan tarikhi. Baku: Ganjliq, 1991. P. 95; о Ханбудагове см.: Полонский И. Инакомыслие // Бакинский рабочий. 1989. № 5, 6.
  50. Атакишиев А. Указ. соч. С. 149.
  51. Там же. С. 153.
  52. Обстоятельный анализ советской реформы алфавита, ее предпосылках и разветвлении см.: Baldauf I. Op. cit.
  53. Ismailov E., Hasanov C., Qaffarov T. Azerbaycan Tarixi. Baku, 1996. P. 166.
  54. О Агамали-оглы и раннем советском секуляризме см.: Najafov Kh. S. Aghamalioglunun ijtimai-siyasi va ateist q orushlari. Baku, 1968.
  55. Baberowski J. Stalinismus an der Peripherie: das Beispiel Azerbaidzan. 1920-1941 // Hildermeier M. (ed.). Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg. Oldenburg. S. 315.
  56. См. также: Tohidi N. Guardians of the Nation. Women, Islam and the Soviet Legacy of Modernization in Azerbaijan // Bodman H., Tohidi N. (eds.). Women in Muslim Societies. Boulder: Lynne Rienner, 1998.
  57. Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay C. Op. cit. P. 150.
  58. Из последних работ по данной проблеме см.: Kohlberg E. Taq iyya in Shi’i Theology and Religion // Kippenberg H., Stroumsa G. (eds.). Secrecy and Concealment. Studies in the History of Mediterranean and Near Eastern Religions. Leiden: E. J. Brill, 1995. P. 345-360.
  59. Атакишиев А. Указ. соч. С. 186.
  60. Там же. С. 5.
  61. О культурной деятельности советских азербайджанцев в иранском Азербайджане см.: Nissman D. The Soviet Union and Iranian Azerbaijan. The Uses of Nationalism for Political Penetration. Boulder: Westview, 1987. P. 31-40.
  62. Обстоятельный анализ международных аспектов послевоенного азербайджанского кризиса и библиографический указатель см.: Estrange-Fawcett L. Iran and the Cold War: The Azerbaijan Crisis of 1946. Cambridge University Press, 1992.
  63. См. Kamran Mahdi “Tasalli” в переводе: Nissman D. Op. cit. P. 199. О единстве азербайджанцев как проблеме современной азербайджанской литературы см.: Nissman D. The Origins and Development of the Literature of Longing in Azerbaijan // Journal of Turkish Studies. 1984. № 8. P. 197-207.
  64. Leonhard. The Kremlin since Stalin. P. 345. О постсталинистском Азербайджане см.: Altstadt A. L. Op. cit. P. 161-176.
  65. Bennigsen A., Wimbush E. Muslims of the Soviet Union. Indiana University Press, 1986. P. 140-359; Suny R. G. Transcaucasia: Cultural Cohesion and Ethnic Revival in a Multinational Society // Hajda L., Beissinger M. (eds.). The Nationalities Factor in Soviet Politics and Society. Boulder: Westview Press, 1990. P. 236-239; Козлов В. И. Национальности СССР: Этнодемографический обзор. М.: Финансы и статистика, 1982. С. 232.
  66. Вахабзаде Б. Два крыла // Бакинский рабочий. 1988. № 10/11. Современную точку зрения по данной проблеме см.: Henze P. The Significance of Increasing Bilinguailism Among Soviet Muslims // The USSR and the Muslim World / Ed. Y. Ro’i. P. 117-128.
  67. Об Алиеве как лидере КП Азербайджана см.: Altstadt A. L. Op. cit. P. 177-191; о проблеме трансформации азербайджанской номенклатуры см.: Willerton J. P. Patronage Politics in the Soviet Union: [Unpublished Ph. D. dissertation]. University of Michigan, 1985. P. 141-169.
  68. Ахадов А. Ислам в Азербайджане // Dinlerin Gorush Markazi. Dunya dinlari bashari zangilik kimi. Baku, 1998. P. 31.
  69. О кампании “единого Азербайджана” см.: Nissman D. The Soveit Union and Iranian Azerbaijan. P. 73-77.
  70. Независимый взгляд на “январские дни” в Баку см.: Conflict in the Soviet Union: Black January in Azerbaidzhan: Memorial Report. Helsinki Watch, 1991. May.
  71. Program of the People’s Front of Azerbaijan // The Caucasus and Central Asian Chronicle. 1989. № 8. P. 8.
  72. Юнусова Л. Пестрая палитра неформальных движений в Азербайджане // Русская мысль. 1989. № 22/9.
  73. См: Commission on Security and Cooperation in Europe, Human Rights and Democratization in Newly Independent States. 1993; Bloodshed in the Caucasus: Escalation of the Armed Conflict in Nagorno Karabagh. Helsinki Watch, 1992. September; Aperзue historique du Front Populaire d’Azerbaijan. S. a.; Swietochowski T. Russia and Azerbaijan. P. 210-227.
  74. Safizadeh F. On Dilemmas of Identity in thе Post-Soviet Republic of Azerbaijan // Caucasian Regional Studies. 1998. 13:1; см. также: Shaffer B. The Formation of Azerbaijani Collective Identity in Light of Islamic Revolution in Iran and the Soviet Azerbaijan: [Unpublished doctoral dissertation]. Tel Aviv University, 2000.
  75. О численности верующих в Азербайджане см.: Motika R. Foreign Missionaries, Homemade Dissidents and Popular Islam. The Search for New Religious Structures in Azerbaijan: [Неопубликованный доклад, представленный на конференцию]; The Twelver Shi’a in Modern Times. Freiburg, 1999. 4-7 Oct. P. 2; относительно дискуссии о национализации шиизма: Oliver R. The Crisis of Religious Legitimacy in Iran // Middle East Journal. 1999. Spring. Vol. 53. № 2. P. 201-212.
  76. О демографических изменениях в постсоветском урбанистическом ареале Баку см.: Юнусов А. Бакинский социум на пороге XXI века // Мировая экономика и международные отношения. 2000. № 2. С. 71-81.
  77. О миграционных процессах и демографических изменениях в постсоветском Азербайджане см.: Юнусов А. Армяно-азербайджанский конфликт: миграционные процессы // Миграционная ситуация в странах СНГ / Ред. Ж. А. Зайончковская. М., 1999.

Перевод с английского Эллы Задорожнюк

___

предыдущий | содержание | следующий