Поиск по сайту
Андрей Дмитриевич Сахаров. Биография. Летопись. Взгляды
Музей и общественный центр им. Андрея СахароваГлавная страница сайтаКарта сайта
Общественный центр им.Андрея Сахарова
Сахаров
А.Д.Сахаров
Анонсы
Новости
Музей и общественный центр имени А.Сахарова
Проекты
Публикации
Память о бесправии
Воспоминания о ГУЛАГЕ и их авторы
Обратная связь

RSS.XML


Пожертвования









Андрей Дмитриевич Сахаров : Библиографический справочник : в 2 ч. Ч. 1 : Труды : Электронная версия


Фильм Мой отец – академик Сахаров :: открытое письмо Генеральному директору Первого канала Константину Эрнсту


 НОВОСТИ   АФИША   МУЗЕЙ И ОБЩЕСТВЕННЫЙ ЦЕНТР   ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ    КАЛЕНДАРЬ 
    Главная >> Музей и общественный центр >> Проекты >>Конкурс учителей: 2006-2007 год    
 
Содержание страницы
Журнал "Литература" и сайт Чуковских проводят конкурс методических разработок по книгам Лидии Чуковской



Второй день. 12 мая 2007. Часть 1. Конференция по итогам 5 конкурса учителей

Кассета 4

12.05.07. Второй день Конференции



12 мая, суббота

9.30 — 10.00 Регистрация участников в Музее и центре имени Андрея Сахарова

10.00 — 12.00 Пленарное заседание. Доклады (регламент — 40 минут, ответы на вопросы)

Ведущая - Щекотова Инна Андреевна, заведующая библиотекой Музея и общественного центра имени Андрея Сахарова

Щекотова И.А.

Здравствуйте. Я — Инна Андреевна Щекотова, заведующая библиотекой музея и общественного центра имени Андрея Сахарова. Сегодня я веду до обеда наше заседание. Я воспользуюсь правом ведущего и сделаю два коротеньких объявления. Первое объявление: всем, кто заинтересован в получении диска «Память о бесправии», тот диск, который вы вчера получали, и кто может получить его и передать в Университет, в областную библиотеку, еще в какие то организации, мы вас просим подойти в перерыв в библиотеку, записаться, и вы там получите диски. Второе объявление: нам очень сложно связываться с регионами, и приобрести те книги, которые издаются в регионах. Нас очень интересуют воспоминания о ГУЛАГЕ, которые выходят. У нас есть электронная библиотека «Воспоминания о ГУЛАГЕ и их авторы» и мы ее постоянно пополняем. Если у вас в регионе вышли какие-то воспоминания, мы вас просим выслать их в библиотеку. Стоимость пересылки и стоимость книги мы вам оплатим. Мы вам будем очень благодарны, и это будет такое пополнение. Спасибо большое. Ну и теперь мы начинаем работать. Тема доклада и автор доклада у нас объявлены. Единственное, что я хочу, представить Евгению. Евгения Лёзина, выпускница Московской высшей школы социально-экономических наук, магистр политических наук Манчестерского университета и аспирант докторской программы.

  • Доклад «Историко-культурное осмысление тоталитаризма как гарантия общественно - политической свободы (на примерах послевоенной ФРГ и постсовесткой России)»
  • Историко-культурное осмысление тоталитаризма как гарантия общественно - политической свободы (на примерах послевоенной ФРГ и постсовесткой России)

    Докладчик: Лёзина Е. , выпускница Московской высшей школы социально-экономических наук, магистр политических наук Манчестерского университета, аспирант докторской программы.

    Добрый день, уважаемые участники конференции! Здравствуйте уважаемые педагоги!

    Выступать сегодня перед вами для меня большая честь, поскольку я хорошо отдаю себе отчет, что обращаюсь к людям, которые формируют мировоззрение будущих граждан свободной России. Для меня, как для человека, родившегося при Советской власти, пережившего потом первые начатки нового времени - времени свободы - и сталкивающегося сегодня вновь со все учащающимися рецидивами нашего несвободного прошлого, нет важнее темы, чем осмысление этого прошлого и осмысление стратегий удержания такой необходимой для нашего общества ценности как свобода. И сегодня в контексте данной конференции я бы хотела говорить об историко-культурном осмыслении тоталитаризма как о гарантии общественно-политической свободы.

    Незадолго до смерти, выступая на одной из конференций, Александр Николаевич Яковлев сказал, что единственная идея, которая имеет право стать национальной идеей в России после многих веков общественного рабства — это идея свободы. И мне кажется, что для нас сегодня является крайне важным понимание того, что такое свобода и какое общество можно считать свободным. После многих десятилетий и даже веков общественной несвободы нам важно иметь некий ориентир общественного устройства, которое отвечало бы критериям свободы.

    Хотя в общественном сознании бытуют идеи об особости путей развития тех или иных стран, неизменным остается факт существования универсальных признаков государства, которое принято именовать свободным или цивилизованным. Сформировались эти признаки в ходе социально-политической истории современной цивилизации, и с их перечисления мне бы хотелось начать свое выступление. Среди этих универсальных ценностей - уважение к уникальной человеческой личности и человеческим правам, свободе и достоинству, власть закона, принцип равенства перед законом, наличие демократических институтов, таких как разделение исполнительной, законодательной и судебной власти, верховенство права, принцип политического плюрализма, независимость средств массовой информации, наличие свободы выражения и вероисповедания, уважение к частному владению и частному предпринимательству, наличие гражданского общества и т.п. Очевидно, что задача достижения перечисленных критериев-целей стоит перед любым обществом, стремящимся стать современным и цивилизованным. Однако, добиться такой цивилизованности в странах, переживших тоталитарный режим, сложнее, чем где-либо. Ибо помимо значимых целей по формированию демократических ценностей, гражданской культуры и гражданского общества, перед бывшими тоталитарными диктатурами стоит еще, словами Сергея Аверинцева, и приоритетная задача по «преодолению прошлого» (Bewaeltigung der Vergangenheit) 1.

    Важность именно этого этапа на пути взросления общества отмечается многими исследователями и историками тоталитаризма. Так, в частности, известный европейский интеллектуал, политолог и историк, специалист по проблемам исторической памяти Бруно Гроппо, полагает, что обретение новой демократической идентичности посттоталитарными обществами, кроме всего прочего, непосредственно связано с проблемой преодоления преступного тоталитарного прошлого: «Общество, которое хочет называться и быть демократическим не может игнорировать необходимость воздаяния и свершения правосудия, наказания ответственных за преступления и убийства, так как это поставит под угрозу сами основания общественного договора, правового государства с принципами равенства граждан перед законом» 2.

    Известный историк и интеллектуал Александр Бороздняк говорит о том, что «преодоление прошлого состоит отнюдь не в простом отречении от тоталитарного вчера, разрыва с ним или его забвения. Напротив, усвоение глубинной сущности тоталитарного прошлого, извлечение уроков из истории страны и сохранение в памяти событий является единственным возможным путем выхода и обретения новой идентичности» 3. Таким образом, работа по преодолению прошлого является приоритетной для обществ, стремящихся стать цивилизованными, свободными, демократическими.

    Период тоталитаризма характеризуется личностной несвободой, когда человек находится под давлением и контролем со стороны государства, и, как следствие этой несвободы, общественным инфантилизмом. Поэтому общество, вышедшее из тоталитаризма, должно, в первую очередь, стремиться к достижению свободы или общественной зрелости. Переход в новый целевой объектив невозможен без периода взросления, который выражается в работе по преодолению прошлого, или, говоря словами историка Марии Ферретти, работе «по переживанию траура». В психологии существует понятие «катарсис» (от греч. catharsis - очищение). Оно используется для описания процесса снятия тревоги, конфликта, фрустрации посредством их вербализации и эмоциональной разрядки. Так, процесс «переживания траура» невозможен без определения, описания, осмысления преступлений прошлого.

    Преодоление прошлого - это неизбежный и чрезвычайно важный этап на пути взросления и становления общества, вышедшего из тоталитаризма. И началом этого пути взросления является желание общества осмыслить собственное прошлое и пережить его. Кроме того, многие исследователи приходят к мнению о существовании прямой связи между работой по преодолению прошлого, по переживанию траура и конструированием новой свободной демократической идентичности. Так же как наличествует прямая зависимость между равнодушным отношением к прошлому, забвением его, вытеснением прошлого из коллективной памяти и ростом авторитарных идеологий.

    Сейчас мы наблюдаем острый рост национализма в России: это есть последствие не пережитого, не осознанного прошлого. В книге «Письмо президенту» Михаил Берг приводит в пример западных немцев, которые поступили после падения национал-социализма «последовательно и честно. И при том — взросло. Они поняли, что в соответствии с человеческой природой самому человеку решиться на отказ от своего прошлого намного труднее, особенно, если он это делает в одиночку; тем более, если ему это невыгодно. Германия прошла через принудительное очищение, когда человеку оказывается необходимо раскаяться, и дело здесь не в искренности, а в механизме социального очищения — то, что ребенок не в состоянии сделать сам — принять рвотное, даже если он отравлен, может и должно сделать общество» 4.

    Поскольку немецкий опыт преодоления прошлого, несомненно, является наиболее результативным, эффективным, говоря сегодня об историко-культурном осмыслении тоталитаризма как гарантии общественно - политической свободы, я бы хотела особо остановиться на его рассмотрении, затем сравнить его с российским опытом.



    Итак, в первые месяцы после окончания Второй мировой войны явились для внутренней жизни Германии периодом «нулевого часа». Подавляющее большинство немцев восприняли окончание войны не как освобождение, но как национальную катастрофу, трагедию разрушения государства. Люди погружались в состояние сочувствия самим себе и самооправдания. Окончание войны рассматривалось не столько как акт освобождения от гитлеризма, сколько как трагедия германского поражения. Тезис о коллективной вине и ответственности немецкого народа за преступления гитлеризма немцы считали навязанным мировой общественности западными державами-победительницами, и уже с осени 1945 г. стал вырабатываться среди населения контртезис о коллективной невиновности немцев как «народа, опьяненного, соблазненного и затем преданного национал - социализмом».

    В апреле 1947 г. демократический публицист Ойген Когон в статье «О ситуации» писал: «Миллионы и миллионы в этой стране руин и невыносимого для многих душевного и физического страдания, пытаются понять смысл происходящего. Но большая часть нации ничего не хочет знать об истинной взаимосвязи и глубоком смысле событий. ... Эта часть нации почти ничего не желает признавать. И на деле это выглядит так, будто это есть большая часть немецкого народа. И день ото дня она все растет» 5.

    В то же время зимой 1945/46 был прочитан лекционный курс немецкого философа Карла Ясперса «Вопрос о виновности» и издана одноименная книга, ставшая настоящим моральным вызовом для немецкой нации. Главным для будущего Германии Ясперс считал процесс национального самоосмысления и национальной самокритики. На первый план в рассуждениях ученого выходила проблема вины — вины и ответственности каждого. Ясперс писал о том, что преступление по приказу есть в любом случае преступление и о том, что каждое действие, в том числе политическое, подлежит и моральной оценке.

    Книга Ясперса стала значительным явлением в духовной жизни послевоенной Германии и сила ее заключалась в обращении к индивидуальной ответственности человека. Призывы Ясперса, однако, в тот момент не были услышаны его современниками. Летом 1947 г. еженедельник «Die Zeit» констатировал, что тогдашнюю социально-психологическую ситуацию определяло «вытеснение прошлого из коллективной памяти», осуществлявшееся под девизом: «Мне ни к чему знать обо всем этом, у меня совсем иные заботы» 6.

    Необходимо отметить, что тенденция к воссозданию исторической правды о Третьем рейхе пробивала себе дорогу очень медленно. Привела эта ситуация «легкочувствия и лекгодумия» к тому, что в Германии стала отмечаться прогрессирующая активность сторонников праворадикальных групп и движений.

    В 1960-е гг. активность неонацистов — людей, выступавших против самой идеи преодоления «коричневого прошлого» — возросла чрезмерно. С 1964 г. неонаци располагали организационным центром — Национал-демократической партией, которая проиграла выборы в Бундестаг, но прорвалась в ландтаги нескольких федеральных земель. В 1966 г. канцлером ФРГ стал христианский демократ, бывший член нацистской партии Курт Георг Кизингер. Правительство обнародовало проекты авторитарных антиконституционных законов о чрезвычайном положении, принятых в 1968 г., заявляло о необходимости пересмотра границ, неоднократно требовало передачи ФРГ ядерного оружия. Ущемлялась свобода печати. Возникла реальная опасность полного забвения уроков «коричневого прошлого» 7.

    В обстановке, когда западногерманская демократия оказалась в состоянии кризиса, вновь немецкие интеллектуалы выступают с сильными и достаточно острыми заявлениями. Особенно большой резонанс вызвали вышедшие практически одновременно (в 1966 г.) публикации философов Т. Адорно и К. Ясперса. Теодор Адорно в статье «Воспитание после Освенцима», которая сначала была озвучена на радио, и затем опубликована, писал о важности предотвращения возвращения Освенцима, призывал воспринять уроки нацистского прошлого. Карл Ясперс в книге «Куда движется ФРГ», рассматривал Третий Рейх как преступный режим, и говорил о важности разрыва с ним. Он писал об опасностях, которые стоят на пути немецкой демократии. Он призывал общество к изменениям, к осмыслению. В принципе, он повторял идеи, высказанные прежде в «Вопросе виновности», но делал это уже в новом контексте.

    Ясперса часто обвиняли в отсутствии патриотизма, но он всегда заявлял о своем «да» в отношении к Федеративной республике, он оставался гражданином, он продолжал жить в Германии, даже под давлением. Философ причислял себя к представителям «другой Германии»!

    В середине 1960-х гг. в общественных настроениях Германии постепенно стал намечаться перелом. Более подробно к анализу его причин мы обратимся немного позднее, а пока лишь отметим факт того, что в 1960-е гг. у студентов западногерманских университетов начал возникать большой интерес к «коричневому прошлому». По просьбам академической молодежи были прочитаны курсы лекций по истории национал - социализма. Значительная часть студентов, вступивших в жизнь после войны, стремилась разобраться в истории своих отцов, овладеть знаниями, необходимыми в борьбе против нацизма и неонацизма. «Во время Аденауэра, - писал по этому поводу еженедельник «Der Spiegel», - родилась новая генерация, склонная анализировать и спрашивать... Весь период 1933-1945 гг. выглядел, с их точки зрения как огромная черная дыра» 8. Немалую же роль в постижении немецкой молодежью правды о национал-социализме сыграли произведения писателей Г. Бёлля, Р. Хоххута, и др.

    С 1973 г. в ФРГ по инициативе федерального президента Густава Хайнемана начали проводиться ежегодные конкурсы индивидуальных и коллективных работ школьников по германской истории9. Организаторы конкурса ориентировали его участников не на пересказ событий 1933-1945 гг. на общегерманском уровне, а на рассмотрение образа действий жителей родного города, людей, которые были сторонниками, противниками, попутчиками режима. Вопросы, обращенные к школьникам, были сформулированы следующим образом: «Как выражал себя в сфере повседневности преступный характер режима?»; «Какие правовые нормы были грубо нарушены и почему же столь многие люди активно поддерживали режим или приспосабливались к нему?». И, наконец: «Каким должно быть ваше мировоззрение, какими должны быть ваши действия, направленные на мирное сосуществование людей и народов?».

    Конкурсные работы немецких школьников содержали ценные сведения по различным аспектам истории Третьего рейха. Благодаря конкурсу школьных сочинений, западногерманская общественность начала открывать для себя и приводить в порядок заброшенные «русские кладбища». На основе собранных школьниками многочисленных документальных источников была организована передвижная выставка, посвященная судьбам советских военнопленных и остарбайтеров, вызвавшая значительный отклик в различных районах ФРГ. Конкурс, который до сих пор продолжает успешно работать на федеральном уровне, внес большой вклад в дело «преодоления прошлого» 10.

    В ходе постижения немцами правды о собственной истории значительным был резонанс американского телесериала «Холокост», показанного в 1979 г. и собравшего у экранов более 20 млн. зрителей. Сериал «Холокост», названный издательницей газеты «Die Zeit» М. Дёнхоф «уроком истории для немцев» 11, рассказал о трагедии «окончательного решения еврейского вопроса» в нацистской Германии и в оккупированных странах Европы. Шок, вызванный телефильмом, побудил западногерманских ученых обратиться к проблематике геноцида по отношению к еврейскому народу, к созданию обстоятельных работ о Холокосте. Переосмыслению прошлого был дан ход и в религиозной среде Западной Германии.

    Необходимо отметить, что долгий путь публичных дискуссий, научных исследований, теологических обоснований и публицистических описаний в творческой, интеллектуальной и образовательной среде Западной Германии не прошел бесследно. В 1985 г. произошло знаковое событие в общественной жизни Федеративной Республики: президент страны Рихард фон Вайцзеккер, произнес в день сорокалетия окончания войны — 8 мая - речь в бундестаге, которая позднее была переведена на более, чем два десятка языков.

    Выступлению президента предшествовала острая дискуссия в СМИ о смысле военного поражения нацистской Германии: «день траура» или «день освобождения»? Вслед за Ясперсом Вайцзеккер исходил, прежде всего, из нравственной оценки Третьего рейха, мысля в категориях противостояния злу и насилию, защиты прав и достоинства человека. «Нельзя задним числом изменить прошлое, нельзя его отменить, - говорил президент. — Но всякий, кто закрывает глаза на прошлое, становится слепым и к настоящему. Кто не желает помнить о бесчеловечности, тот становится восприимчив к новому заражению... Будем стараться, насколько это в наших силах, смотреть правде в глаза» 12.

    Речь Вайцзеккера, вобравшая в себя в публицистически - философской форме многолетний опыт историографии ФРГ, была попыткой изложить программу антифашистского консенсуса для западногерманского общества. «Мужество постижения правды», - писала о содержании выступления президента газета «Suddeusche Zeitung» 13. В то же время выступление Вайцзеккера спровоцировало острую дискуссию в интеллектуально-научной среде, развернувшейся в 1986-1987 гг. и получившей название «спор историков». Инициаторами ревизионистских концепций, апологирующих нацизм и отрицающих Холокост, стали, в частности, Эрнст Нольте и Андреас Хильгрубер. Против их суждений выступили авторитетные ученые Ю. Хабермас, Х. Моммзен, и др.

    Широкий общественный резонанс и новую волну дебатов в ФРГ вызвала книга Даниеля Йона Гольдхагена, профессора политических наук Гарвардского университета, сына еврея, пережившего Холокост в украинском гетто, вышедшая в 1996 г. под названием «Послушные исполнители приказов Гитлера: Совершенно обычные немцы и Холокост».

    Сам факт постоянных публичных дискуссий и публичных признаний вины руководством Германии свидетельствует о том, насколько силен антифашистский консенсус в современной ФРГ. На торжествах, посвященных 60-летию освобождения Освенцима, федеральный канцлер Германии Герхард Шредер вновь заявил, что ему «стыдно перед убитыми и ... пережившими ад концентрационного лагеря», что «живущие ныне немцы, в подавляющем большинстве, не несущие вины за Холокост, тем не менее, несут огромную ответственность» 14.

    Как отличается это от российской ситуации, где никому не приходится слышать признания со стороны властей вины, как руководства, так и простых граждан нашей страны, за массовые убийства, репрессии, депортации советского периода!



    Переходя к анализу историко-культурного осмысления советского тоталитаризма в постсоветской России, мне хотелось бы еще раз отметить сходство общественно-политических контекстов в послегитлеровской Германии и России периода распада советской системы. Так последствиями поражения во II мировой войне для Германии стали экономическая разруха, полный крах политической системы, ликвидация государственной независимости, а также кризис идентичности, связанный с переживанием сильнейшего комплекса национального поражения. В свою очередь, результаты фактического проигрыша СССР в «холодной» войне и как следствие его распада страны, оказались для посткоммунистической России не менее катастрофическими. Проблемы острейшего экономического кризиса, сузившихся общенациональных границ, разрушенных социалистических институтов, утративших как функциональность, так и легитимность, требовали здесь такого же немедленного разрешения, как и полвека назад в послевоенной Германии.

    В течение многих лет тема «тоталитаризма» и теоретические конструкции, связанные с этим понятием, разработанные в странах Запада в 1940-1960-е гг. XX в., находились в Советском Союзе под знаком табу. В период так называемой горбачевской «перестройки» тема сталинизма, прежде обреченная официальной историей на забвение, была, словами М. Ферретти, постепенно «вписана в память общества» 15. Таким образом, было продолжено дело, начатое во время «оттепели» после доклада Хрущева о сталинских преступлениях на ХХ съезде партии (1956) и прекращенное после отстранения первого секретаря от власти (1964). С 1986 г. все чаще внимание общественности привлекали такие темы советского прошлого как коллективизация, насильственная индустриализация, массовые репрессии и террор 1930-х гг., депортация целых народов, разгул антисемитизма и послевоенные репрессии.

    Необходимо признать, что этот процесс обращения к актуальным темам эпохи затронул не только узкие круги интеллигенции, но и значительные слои общества. О масштабах интереса к данной тематике в те дни свидетельствует необычайный успех публикаций, посвященных сталинской эпохе и впечатляющий рост тиражей журналов, обличающих сталинизм. Так, в 1985 г. журнал «Дружба народов» выходил тиражом 119 000 экземпляров; после публикации романа А. Рыбакова «Дети Арбата» тираж его вырос до 775 000 в 1988 г., а в 1990-м достиг миллиона с лишним экземпляров. «Новый мир» выходил к 1985 г. тиражом 425 000 экземпляров; между тем в начале 1989 г. тираж его достиг уже полутора миллионов, а летом того же года, когда на его страницах начинает печататься «Архипелаг ГУЛАГ», превысил 2,5 миллиона. Еженедельник «Огонек» выходил в 1985 г. тиражом 1,5 миллиона, а в 1988 г. тираж его достиг 3,5 миллионов16.

    Большую роль в формировании общественного мнения сыграли литературные произведения, в частности, роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», на страницах которого содержалось прямое сопоставление сталинского и гитлеровского режимов. В 1987 г. вышел фильм «Покаяние» Тенгиза Абуладзе, который поставил перед зрителями проблему не пережитого траура по сталинской эпохе. Широкий общественный резонанс получили выступления М.Я. Гефтера, в частности, его интервью «Сталин умер вчера...».

    В публицистике лауреата Нобелевской премии мира А.Д. Сахарова тоталитарные режимы именовались «крайним выражением опасностей современного общества». «Фашизм в Германии, - отмечал ученый, - просуществовал 12 лет, сталинизм в СССР - вдвое дольше. При очень многих общих чертах есть и определенные различия. Это - гораздо более изощренный заряд лицемерия и демагогии, опора не

    на откровенно людоедскую программу, как у Гитлера, а на прогрессивную, научную и популярную среди трудящихся социалистическую идеологию, которая явилась очень удобной ширмой для обмана рабочего класса, для усыпления бдительности интеллигенции и соперников в борьбе за власть с коварным и внезапным использованием механизма цепной реакции пыток, казней и доносов, с запугиванием и оболваниванием миллионов людей, в большинстве совсем не трусов и не дураков». Сахаров был убежден в том, что «лишь тщательный анализ прошлого и его последствий в настоящем даст возможность смыть всю безмерную кровь и грязь, которые запачкали наше знамя» 17.

    Именно на волне этих настроений в 1989 г. в России была создана ассоциация «Мемориал», которая поставила своей целью увековечение памяти жертв сталинизма и получила широкое признание в стране. По инициативе «Мемориала» был начат сбор документов и свидетельств, которые должны были лечь в основу списка репрессированных; местные отделения ассоциации собирали информацию на всей территории СССР.

    Как мы видим, этот период был гораздо более благоприятным, чем период «нулевого часа» в послевоенной Германии, ибо Россия тогда выступила в достаточно яркой рационализации прошлого. Увы, несмотря на все положительные инициативы конца 1980-х — начала 1990-х гг. в отношении переосмысления прошлого, тема сталинизма была вскоре вытеснена из общественного поля. Так, в 1991 г. 57% опрошенных были согласны с тем, что в результате коммунистического переворота страна оказалась на обочине истории. Вместе с тем уже в тот же период опросы показывали нарастание мнений респондентов, что пресса «слишком много уделяет места теме сталинских репрессий» (62%; что «слишком мало» - всего 16%; ноябрь 1990 г.), что она «очерняет героическое прошлое» 18.

    Тогда как осознание гигантского масштаба преступлений советской эпохи, делая очевидным факт соучастия в нем многих миллионов советских граждан, приводило к всеобщему смятению и стыду, вытеснение сталинизма, напротив, позволило жителям России улучшить представление о собственной стране. Данные социологических опросов показывают явную связь между повышением самооценки жителей России и паданием интереса к преступлениям сталинской эпохи. Так, например, по опросам ВЦИОМ-А (Левада-Центра) в 1989 г. 31 % интервьюируемых причисляли массовые репрессии к самым значительным событиям в истории страны, в 1994 г. эта цифра снизилась до 18 %, в 1999 г. - до 11 %, а в 2003 г. лишь около 3 % говорили о важности этой темы19. Так же если в 1989 г. лишь 12 % опрошенных считали Сталина самой выдающейся личностью всех времен и народов, в 1994 г. число его поклонников возрастает до 20 %, а в 1999 г. - до 35%20.

    Одновременно происходит и возрождение мифологии «особого пути». По данным опросов, доля людей, считающих, что Россия должна идти своим собственным путем, не следуя западным «химерам», с начала 1990-х гг. постоянно растет: в 2000 г. она составляла уже около 60 % опрошенных21. И чем больше наступало разочарование общества в ходе экономических и политических реформ начала-середины 1990-х гг., тем сильнее звучала апелляция к советскому прошлому. Происходила постоянная романтизация образов вождей, самого периода правления, и забывались преступления той эпохи.

    Так что в отличие от ФРГ, критика коммунизма в постсоветской России была весьма краткосрочной и поверхностной. При этом, как отмечал социолог Лев Гудков, направлена эта критика главным образом на «дискредитацию легитимационной легенды прежней власти и не затрагивала самой институциональной системы тоталитаризма. Не сопровождалась она и глубокой моральной переоценкой прошлого. В результате консервативная реакция на изменения и вызванные ими напряжения, кризис, утрату престижа и статуса прежде привилегированных групп вынесла на поверхность общего внимания старые символы и ценности тоталитарного общества» 22.

    Если в Германии память о прошлом постепенно обреталась, что приводило к его переосмыслению и преодолению, то в России имел место обратный процесс — активизировавшаяся в период перестройки память о преступлениях советской эпохи постепенно вытеснялась и притуплялась, приводя к возрождению имперских амбиций и националистических настроений. Трудно назвать однозначные причины того медленного, но верного перелома, который наступил в общественном сознании западных немцев в 1960-1970-е гг. Также нет (да и не может быть) окончательной ясности относительно причин вытеснения и забвения тех тем, которые будоражили общественное сознание в годы «перестройки». По всей видимости, в обоих случаях имело место сочетание целого ряда факторов. По крайней мере, в случае Германии очевидно то, что, говоря словами Юргена Хабермаса, ретроспективная интерпретация 8 мая 1945 г. как «дня освобождения» стала «результатом коллективного учебного процесса длиною в несколько десятилетий» 23. С другой стороны пока нет веских подтверждений тому, чтобы был дан ход схожему процессу в новой России.

    Пытаясь понять то, что было сделано (или не сделано) в деле преодоления прошлого у нас, имеет смысл выделить те факторы, которые легли в основу многолетнего «учебного процесса» в ФРГ и, как представляется, сыграли ключевую роль в весьма успешном до настоящего момента преодолении немецким народом своего тоталитарного прошлого.

    В первую очередь, здесь необходимо отметить роль программы денацификации, включавшей процессы по осуждению нацистских лидеров и отстранению их от должностей в государственных структурах, а также освобождению от важных постов в общественных и частных организациях лиц, оказывавших активную поддержку нацизму или милитаризму. Кроме того, Нюрнбергский международный военный трибунал (1945 — 1946 гг.) стал поистине уникальным явлением в истории международного права: впервые к международной уголовной ответственности за преступления против человечности были привлечены физические лица. Особенно значим тот факт, что, характеризуя агрессивную войну, Нюрнбергский трибунал дал не только ее нравственно-этическую оценку, но и сформулировал четкую юридическую позицию, ставшую основой международного права.

    Кроме того, процесс денацификации в целом, и военный трибунал, в особенности, увеличили осведомленность немцев о нацистской эре. В декабре 1945 г., 84% опрошенных жителей американской зоны отметили, что узнали что-то новое в ходе процесса: 64% при этом выделили концентрационные лагеря, 23% - уничтожение евреев и других групп, 7% - характер нацистских лидеров; один из восьми респондентов (13%) сказал, что вообще ничего не знал о злодеяниях национал - социализма до начала процесса24.

    С другой стороны, приходится признать, что сам трибунал, также как и вся программа денацификации, не повлекли серьезных изменений в национальной политической культуре. С 1945 по 1948 гг. с 47 до 55 % выросло число тех, кто считал нацизм хорошей, но дурно реализованной идеей; за то же время 41 до 30 % снизилось число тех, кто считал нацизм исключительно плохой идеей. Кроме того, 18 % немцев были убеждены в том, что нация может стать сильной только в случае нахождения у власти диктатора; 29 % высказывались за цензуру публикаций, критикующих правительство; 33 % были уверены в том, что евреи не могут иметь те же права, что и остальные граждане25. Несмотря на то, что денацификация не произвела значительных сдвигов в сторону более демократического общественного сознания, тем не менее, она заложила основы и создала значимые предпосылки для его формирования.

    Другим важным фактором «преодоления прошлого» в общественном сознании западных немцев стало уже отмеченное ранее влияние на него ведущих немецких интеллектуалов, которые ни во время войны, ни в послевоенный период не прекращали рационализацию случившегося, постоянно возвращаясь в своих трудах к осмыслению трагедии собственного национального прошлого.

    В России же тема осуждения сталинизма в интеллектуальном дискурсе быстро отошла на задний план. По мнению авторитетных историков до сих пор уровень освещения советского прошлого российской исторической наукой вряд ли можно назвать удовлетворительным. Многие архивные фонды сталинского времени продолжают оставаться недоступными для исследователей. Картина этого периода остается пока что мозаичной. Нет обобщающих трудов, дающих целостное представление о советском тоталитаризме. Практически отсутствуют основательные научные и культурные дискуссии по указанной проблематике26.

    Еще одним фактором изменений в ФРГ (и возможно важнейшим) стало то, что постепенные, но значительные трансформации самосознания происходили не только в творческо-интеллектуальной, но и в образовательной среде. Хотя и медленно, но уходили в прошлое времена, о которых писал У. Герберт: «После того, как улеглись страсти первых послевоенных лет, в гимназии — вместе с прошедшими сквозь денацификацию учителями вернулась нечистая совесть. Вплоть до конца 1960-х гг. темы о национал - социализме либо не проходились вообще («дошли до Бисмарка, а там и выпускной экзамен»), либо трактовались так, что не обнаруживалось никаких эмоций ни у учителей, ни у учеников» 27.

    В тоже время уже 1950-е гг. в стране начала создаваться система по политическому образованию, ставшая ярким примером эффективного механизма выявления, изучения и поиска путей преодоления, существующих в обществе проблем. Политическое образование (politische Bildung) - это широкая система общественного воспитания, научных исследований в этой сфере, а также теоретических концепций преодоления социальных проблем путем разъяснения вероятных направлений их решения и предоставления возможности выбора из них. Эта система охватывает школы и высшие учебные заведения, государственные и общественные организации, частные фонды и просветительские учреждения. Они осуществляют образовательные, исследовательские и музейные проекты, ориентированные на разные возрастные и социальные группы, затрагивают в своей деятельности актуальные исторические, социальные и политические вопросы. Интегрирующим центром этой системы является Федеральное ведомство политического образования, созданное в 1952 г. в структуре министерства внутренних дел. С 1960-х гг. в школах была введена дисциплина «политическое образование», была начата разработка методик постижения школьниками современных и исторических тем. Система политического образования сыграла огромную роль в развитии демократической политической культуры ФРГ.

    Так же как и в Германии, «перестроечные» процессы, охватившие советское общество с середины 1980-х гг. безусловно, не могли не отразиться на российской системе образования и, в частности, на преподавании истории в средней школе. Политические условия для реформ образования в России после перестройки были весьма благоприятны. Ориентация на демократические ценности, формирование конкурентного рынка школьных учебников в условиях свободного рынка, настоятельная потребность многих учителей в более качественных учебниках истории, а также плюрализм мнений, методик, открытость информационного пространства страны с начала 1990-х гг. могли стать важными стимулами на пути обновления. Однако, несмотря на эти позитивные факторы, все положительные начинания в новой России либо не получили должного развития, либо были постепенно свернуты.

    Одной из наиболее позитивных инициатив последних лет стало проведение с 1999 г. правозащитным обществом «Мемориал» ежегодного всероссийского конкурса исторических исследовательских работ старшеклассников «Человек в истории. Россия — ХХ век». Однако, в отличие от немецких конкурсов сочинений, схожее начинание в России не было введено в ранг общефедеральной программы, и потому не приобрело, к сожалению, столь массового масштаба и не произвело такого общественного резонанса, как в ФРГ. Здесь необходимо также отдать дань данному конкурсу, Конкурсу для учителей Урок по теме: «История политических репрессий и сопротивления несвободе в СССР», ежегодно проводимому Центром-музеем имени А. Сахарова с 2002 года.

    Еще одной возможной причиной успешного освобождения Германии из тисков тоталитарного гнета стала утрата ей прежнего имперского статуса, что дало стране стимул к обретению новой идентичности. Специфическую природу политических, экономических и общественных преобразований в постсоветской России, в свою очередь, часто объясняют именно тем, что в отличие от других стран (включая Германию), где целью трансформаций стало обретение нового статуса (освобождение от внешнего диктата, преодоление экономической отсталости, вхождение в мировое демократическое сообщество и т.д.), наша страна одновременно стремилась сохранить и прежний (военно-державный) статус28.

    Такое, справедливое на первый взгляд, объяснение, однако, не лишено изъянов. Хотя после поражения во II мировой войне Германия, в отличие от России, перестала быть империей, однако, это, по всей видимости, не снизило имперский амбиции ее граждан. Так, 52 % опрошенных в 1946 г. считали, что территории Данцига, Зудетенланда и Австрии должны непременно принадлежать Германии, 39 % придерживались откровенных антисемитских взглядов, и 48 % процентов были убеждены в том, что одни расы более склонны к господству, чем другие29. Националистические тенденции продолжали существовать и в политике. Выразились они, в частности, в принятии авторитарных «чрезвычайных» законов 1968 года.

    Военное поражение само по себе не избавило Германию от имперских комплексов и амбиций, также как очевидно и то, что Россия отнюдь не сразу после распада Советского Союза и проигрыша в «холодной войне» стала претендовать на возрождение своего военно-державного статуса. Несомненно, в политических культурах обоих обществ были сильны авторитарные традиции, однако, это не означало, что исход их развития был предопределен. Можно сказать, что Россия и Германия были равны в своей националистической предрасположенности и, одновременно, в своем демократическом потенциале. Все зависело от того, какие тенденции возобладают в обеих странах: авторитарные или демократические. Между тем можно с большой степенью уверенности предположить, что преобладание тех или иных тенденций в двух странах зависело от отношения их обществ к собственному прошлому.

    Таким образом, более вероятной причиной постепенной смены курса в немецком общественном сознании стала, как мне кажется, изначально сильная ориентация основных политических сил страны на систему и ценности свободы и демократии.

    Как писал Юрген Хабермас, в ФРГ, в отличие от ГДР, были созданы «благоприятные условия для изменения менталитета» 30. Ключевыми факторами в этом направлении стали учреждение конституционного демократического государства, включение Федеративной Республики в Европейское сообщество и фундаментальное улучшение экономических условий.

    Приходиться констатировать, что в России так и не произошло понимания глубинной сущности демократии и соответственно не произошло существенных изменений в политической культуре ее граждан. Демократия стала ассоциироваться у большинства россиян не с идеалами правового государства, гражданского общества или гражданских свобод, а с реальным хаосом, диким капитализмом 1990-х гг. В результате, для большинства понятия «демократия» и «государство» стали взаимоисключающими, а успешным средством борьбы с такой демократией в глазах общества оказалось укрепление централистского государства и усиление всех форм государственного контроля31.



    В заключении мне бы хотелось еще раз подчеркнуть основную мысль этого доклада: забвение или незнание прошлого, а также восстановление преемственности прошлой и нынешней власти прерывает историческую память и тем самым блокирует возможность смены направления в сторону дальнейшего развития свобод в России. В то же время только действительное стремление расстаться с прошлым, желание разорвать преемственность с тоталитарным преступным режимом способно создать в России предпосылки для создания цивилизованного общества свободы. Очевидно, что для достижения этой цели нельзя недооценить важность и необходимость осмысления и перенятия опыта других стран и, прежде всего, Западной Германии.

    В этом отношении чрезвычайно актуальным и насущным представляется предупреждение философа Карла Ясперса: «Забыть — значит принять на себя вину. Надо все время напоминать о прошлом. Оно было, оказалось возможным и эта опасность остается... Опасность здесь в нежелании знать, в стремлении забыть и в неверии, что все это действительно происходило». «Внутренняя политическая несвобода послушна, а с другой стороны, она не чувствует себя виноватой. Сознание своей ответственности — это начало внутреннего переворота, стремящегося осуществить политическую свободу; это первый признак пробуждающейся в обществе политической свободы» 32.

    Очевидно, что решение проблемы виновности возможно только через покаяние. Проблема покаяния в истинно христианском понимании, предполагает отнюдь не постоянное самобичевание, а перемену образа мыслей и переоценку ценностей. Греческое слово «метанойа» буквально означает «перемену образа мышления, которое, в свою очередь, ведет к изменению целей, поведения и самого образа жизни». Иными словами, именно покаяние-переоценка способствует обретению новой идентичности, избранию нового пути.

    В самом конце своего я бы хотела привести слова человека, который во многом является совестью нации — Льва Николаевича Толстого:

    «Мы говорим: зачем поминать?.. Зачем поминать старое? Теперь уж этого нет больше... Зачем это вспоминать?.. Зачем раздражать народ, вспоминать то, что уже прошло?.. Как зачем поминать? Если у меня была лихая болезнь или опасная, и я излечился или избавился от нее, я всегда с радостью буду поминать. Я не буду поминать только тогда, когда я болею и все так же болею, еще хуже, и мне хочется обмануть себя... Прошло? Изменило форму, а не прошло... Если мы прямо поглядим на прошедшее, нам откроется и наше настоящее» .

    Думаю, глядя на сегодняшнюю выставку по итогам «марша несогласных» в Москве, мы можем видеть, как репрессивное прошлое вновь обретает формы в дне сегодняшнем. Пусть те уроки, которые вы проводите в своих классах, послужат нашему общему выздоровлению и освобождению от тоталитарного прошлого.

    Спасибо вам большое за внимание!



    Щекотова И.А.

    У Евгении такой интересный насыщенный информацией доклад, что будет много вопросов. Поэтому я Вас прошу, пожалуйста, задавая вопрос, представляйтесь и называйте себя.

  • Вопросы к докладу Е.Лёзиной
  • Вопрос: Александр Даниэль, общество Мемориал, Москва.

    У меня вопрос из двух составных частей. Часть первая такая. Не кажется ли вам, что одной из фундаментальных причин разницы в процессах осмысления травматического прошлого в Германии и России является принципиально разная природа государственного насилия, государственного террора этих двух режимов? Попросту говоря, в Германии в основном убивали чужих, в России в основном убивали своих. Конечно, можно привести и противоположные примеры и там, и там, но генеральным образом это так. И, конечно, же наш вариант бесконечно более труден для осмысления и осознания. И в связи с этим вторая часть моего вопроса.

    Не имеет ли смысл в этом случае уйти от традиционного сравнения опыта России и опыта Германии и обратиться к другим многочисленным в сегодняшнем мире примерам осмысления травматического прошлого 20-го века. Но вот у вас был анонсирован итальянский опыт, не очень для нас радостный и печальный. Есть французский опыт осмысления виши, который наступил только в 80-е годы прошлого века. Есть австрийский опыт, тоже мифологизирующий. Есть очень интересный аргентинский опыт.



    Ответ Лезина Е.

    Спасибо за вопрос. Я постараюсь ответить как можно более кратко. Да, я согласна, что существует фундаментальная разница в форме и методах самих режимов. И мое личное мнение, что наша ситуация гораздо хуже немецкой. Потому что, здесь я согласна с Вами, уничтожали мы, прежде всего, своих же граждан, уничтожали гораздо большее число лет и в гораздо большем объеме. Как ни страшно это звучит, это так! Политика Гитлера была все-таки направлена против иных, других народов, групп, наций. Хотя, конечно, и немецкое общество тоже было затронуто, подвергнуто репрессиям. Но эти репрессии были несравнимы в масштабах.

    Почему я считаю, что сравнение релевантно в данной связи? Потому что полагаю, что тоталитарные режимы (как и авторитарные), во многом схожи в своих методах, в своих подходах. Могут быть разные идеологии, идеи, стоящие за действиями лидеров. Но в целом сама механика репрессий, сами пути их осуществления, я думаю, во многом более схожи, чем различны. А если уж акцентироваться на различиях, то, на мой взгляд, опыт Советского Союза настолько беспрецедентен в своей бесчеловечности, что просто не существует адекватных сравнений вообще в мировой истории.

    Отвечая на второй Ваш вопрос, почему я сфокусировала внимание на немецком опыте, должна признать, что действительно продолжаю последовательно заниматься этой темой, хотя и знакомилась более поверхностно с опытом испанским, аргентинским, итальянским. Я все же считаю, что имеет смысл исследовать тот опыт, который оказался более эффективным и результативным в плане достижения цели. Если мы ставим ту цель, о которой я сказала вначале, а именно достижение свободного, зрелого, цивилизованного общества, и если мы говорим о выходе из тоталитарной системы, то нам нужно обращаться к примерам стран схожих целей более-менее успешно достигших. На мой взгляд, опыт Германии являлся более эффективным, результативным и показательным в этой связи.



    Щекотова И.А.

    Очень много вопросов. У меня такое предложение. Мы можем продолжать задавать вопросы за счет сокращения нашего перерыва на кофе-брейк с 30 до 20 минут. Тогда у нас будет еще 10 минут. Согласны? Да.



    Вопрос: Федина Наталья, город Владимир.

    Если следовать логике вашего доклада, то мы сравниваемся с Германией. Вопрос такой. Не возобладал ли в вашем анализе российский менталитет под лозунгом «Догоним и перегоним!»? Мы как историки, понимаем, что тут арифметические цифры не будут действовать, но если следовать арифметике, то…в 66 году в Германии пришел к власти бывший член нацисткой партии Кизингер. У нас только сейчас, значит, тоже должны возобладать вот эти самые имперские тенденции. А мы уже говорим, что мы должны уже покаяться, то, что пришло через 27 лет в 77 году в Германии. Это у нас должно наступить к 2018 году. То есть действовал лозунг «Догоним и перегоним!»



    Ответ: Лёзина Е.

    Я не очень поняла, вопрос это или комментарий. Спасибо в любом случае. Я записала вашу дату 2018 год, будем следить за событиями. Это шутка!

    На самом деле, в начале своего выступления я предупреждала, что мой доклад, конечно, несколько схематизирован, упрощен. Но, тем не менее, я бы настояла на том, что важно признать существование двух общественных состояний: общество либо является свободным, либо несвободным. Общество свободное, об этом вчера говорил культуролог И.Г. Яковенко, имеет определенные характеристики. И третьего не дано. И мы всегда склонны искать какой-то третий путь, какие-то другие возможности. Мол, нам не надо никого догонять, пойдем своим путем!

    Здесь речь не о том, что мы должны догонять Германию. Мы действительно совершенно разные, у нас разный опыт, разное прошлое. Здесь речь идет о том, что достижение вот этих ценностей общественной свободы, модернового общества, о котором мы говорили вначале, не возможно без переживания и осмысления этих вещей. Я хотела показать, что мы находимся в периоде 1960-х гг., когда происходят рецидивы, возврат этого непережитого прошлого, возрождение в новой силе национализма и имперский амбиций. Я отнюдь не говорю, что мы дошли до 1985-х гг., и что мы ждем сейчас покаяния лидеров. Я лишь говорю о том, что никогда за всю историю мы не сталкивались еще с этим. Нам есть к чему стремиться в нашем контексте, с багажом нашего с вами прошлого. У нас гораздо больше причин для покаяния перед нашими же согражданами. Нам не нужно перегонять, нам нужно сделать свою работу, более глубокую и сложную. Нам нужно ее сделать, если мы хотим стать обществом, каковым мы стремимся стать, если хотим добиться того статуса, на который претендуем, - статус страны, входящей в «восьмерку» цивилизованных стран, страны современной, развитой, передовой.



    Вопрос: Мухин Леонид, город Усолье-Сибирское.

    Ваше выступление задело за живое. И хотя ответ на мой вопрос прозвучал, что в 2018 году мы… У меня вопрос вот такой будет с небольшим комментарием. Когда же мы осмыслим свое прошлое? Немецкий историк сказал, что не надо останавливаться. А вот у меня все больше отчаяния приходит, потому что в архивы МВД и КГБ не пробиться. А вот скажем, я в Ангарске сейчас работаю, там есть улица Зурабова, который возглавлял ГУЛАГ, это дядя нашего Зурабова, он почетный гражданин города Ангарска.

    Стоило мне написать про генерала Бурдакова, который возглавлял вот этот огромный комплекс, в котором работало 100 тысяч человек, что «неужели вы хотите увековечить его в мемориальных досках и т.д.?» Мне сказали: «Вы что? Нельзя трогать этих людей!»

    У меня теща с 24 года. И хотя Сталин и ее, и ее семью загнал в Усюганские болота, ей против Сталина нельзя ни одного слова сказать.

    И когда в архивы приходишь, а там говорят: «Приходите через 75 лет!» И я вот думаю, когда?



    Щекотова И.А.

    На этот вопрос наверное нет ответа. Вот еще молодой человек с вопросом.



    Вопрос: Бато Гангаев, город Улан-Уде.

    Здравствуйте, меня зовут Бато Гангаев, я студент исторического факультета Бурятского государственного Университета. Вопрос такой. Сами процессы изменения в менталитете, вообще менталитета, самой ментальности и культуры целой нации, целой национальности в рамках российского государства — это национальные настройки, очень многогранен по своей сути. В том числе, осознание процессов, которые происходили в далеком прошлом, в 40-х годах, и сейчас которые происходят. Изменяются качественно в какую-то негативную сторону, они должны решаться так же систематически. Вы так считаете или нет? Какие могут быть еще комплексные подходы? Или что-нибудь в таком духе?



    Лёзина Е.

    Мое личное мнение, что нам всем надо получать историческое образование, становиться учителями истории и говорить об этих темах, участвовать в конкурсе учителей.



    Вопрос: Силкова Евгения Борисовна, город Люберцы, гимназия №5.

    Очень много интересной информации для себя почерпнула, как для историка. Возник такой вопрос. А что делали с теми людьми, которых отчуждали от должностей в Германии? Как они себя чувствовали, и что у них было? Как для них решался вопрос?



    Лёзина Е.

    Эти люди находили тоже себя в послевоенной ФРГ. Они, может, и не занимали больше руководящие посты, но, тем не менее, они зачастую проникали в систему, особенно спустя какое-то время. Не существовало такой жесткой системы отслеживания, недопущения этих людей впоследствии. То есть это была такая первоначальная, сильная, жесткая, больше моральная мера, а там уже как каждый сам решал за себя. Но мы видим пример Кизингера, человек со сходным прошлым, который оказался в итоге у власти.



    Щекотова И.А.

    Но они могли снова пойти в политику, как я понимаю?



    Лёзина Е.

    Да, кто-то из них пошел в политику. Но вот этот первый слой, он был снят. То есть все-таки институционально была проведена реформа. И это важно.



    Щекотова И.А.

    Все. Вопросов больше не задаем. Женя, Вы еще хотите что-то сказать?



    Лёзина Е.

    Спасибо за внимание!







    Щекотова И.А.

    Спасибо большое и Вам, Женя. Всем было очень интересно. А сейчас у нас по программе следующий доклад «История сопротивления несвободе в СССР как необходимый элемент школьного курса истории 20-го века». Докладчик — Александр Юльевич Даниэль. Он историк правозащитного движения, руководитель программы «История инакомыслия в СССР» в Мемориале. И, кроме того, Александр Юльевич — автор соответствующего раздела в Книге для учителя, которая была подготовлена нашим музеем.

  • Доклад «История сопротивления несвободе в СССР как необходимый элемент школьного курса истории ХХ века»
  • История сопротивления несвободе в СССР как необходимый элемент школьного курса истории ХХ века

    Докладчик: Даниэль Александр - историк правозащитного движения, руководитель программы «История инакомыслия в СССР» НИПЦ «Мемориал»

    Даниэль А.Ю.

    «Я заранее прошу прощения за свое сообщение, потому что я сейчас выстрою перед вами такой роскошный мост отсюда до Петербурга с лавками по бокам, и потом буду говорить о том, почему этот мост осуществить, мягко говоря, затруднительно.

    Первую часть своего выступления я записал как текст, поэтому я буду, как Леонид Ильич Брежнев, читать

    Основная парадигма современных одобренных Министерством просвещения учебников по истории — это безальтернативносить исторического процесса. Ну как выглядит сегодняшнее за редким исключением не получившее одобрение Минпросом, изложение в современном учебнике истории. Исходные исторические обстоятельства требуется доказать наступившие последствия. Такое-то состояние общества — такое-то развитие событий.

    История перестает быть проблемой и становится математической задачкой средней сложности. Что это значит? Это значит, что все действительное, случившееся, - разумно, и в частности, что в истории, как в школьном предмете не остается ни нравственной, ни правовой оценки.

    Выражение «суд истории» становится пустым звуком. А коль скоро так, то нет места и трагизму. Заранее оговариваюсь, что это конечно касается не всех учебников. Например, известный вам учебник «Развилки истории» является приятным исключением, но он не одобрен, насколько я знаю, Мин. образования.

    Трагические события, которые невозможно усвоить через рациональное понимание, вытесняются, или минируются, или ретушируются. Национальная история превращается неизбежно в цепочку подвигов и свершений, по преимуществу совершаемых народом под предводительством государственной власти. Это неизбежное последствие того, что Герцен называл гегельянской похлебкой, легшей на русский желудок. Вы помните эту цитату?

    Помимо прочего, этот подход опасен еще и тем, что закрепляет сознание школьников, типичное для нашего национального сознания. Увы — типичное смешение понятий народ, государство, общество. Но, слава Богу, Вы пока еще вправе самостоятельно строить свой курс и вправе уйти от этого подхода.

    Но, что учитель может предложить ученикам взамен пошлого российского гегельянства? Если говорить об отечественной истории 20-го столетия, то преподавателей, которых не устраивает бравурное и выхолощенное изложение событий, стараются восполнить стандартный школьный курс более подробным изложением ряда сюжетов. Тех сюжетов, которые сегодня принято называть то белыми пятнами, то черными пятнами нашего прошлого. Я уж не знаю, какого цвета эти пятна, но речь идет понятно о чем? Прежде всего о репрессивной политике советской власти, о сталинском государственном терроре, об идеологическом диктате и подавлении свободы мысли в послесталинский период. Однако представление о перманентном конфликте общества и власти чаще всего опирается на схему, которую можно кратко выразить примерно следующей формулой: «палачи и невинные жертвы».

    Власть перманентно преступная и население перманентно покорное. Вот образ советской истории, который господствует в отечественной либеральной мысли со времен перестройки. Понятно, что в рамках этой схемы отыскивать смысл исторического процесса тоже довольно затруднительно, а трагическое напряжение событий опять же в рамках этой схемы неизбежно выражается в жанр ужастика, прекрасно знакомый современному школьнику по телевизору. И в качестве ужастика, иначе говоря, отстраненно и не заинтересованно, школьником неизбежно и будет восприниматься. Кстати, насколько мне известно, но может предыдущий докладчик меня поправит, именно это сейчас и происходит в Европе, от Швеции до Испании с преподаванием темы холокоста. Я литературу не прорабатывал, но как говорили мне европейские педагоги, эта тема все менее и менее затрагивает душу современных школьников. И хоть ты тресни, но воспринимают они это как реальность. Кроме тех, которые участвуют в сети конкурсов «Евроистории», и вот в этом немецком конкурсе в том числе, там 19 стран, по-моему. Вот собственное активное освоение тогда помогает, а методики не срабатывают.

    И преподаватели ведь здесь ни при чем, вы не виноваты. Я имею в виду преподавателей, настроенных на эту тематику на освещение этой тематики как ключевой. И таких, как вы, увы, меньшинство в педагогическом сословии. Так вот, те преподаватели, которые работают в рамках нашего конкурса, и в рамках сахаровского конкурса, на самом деле воспроизводят образ прошлого, который складывался в общественном сознании в эпоху перестройки в середине 80-х годов. И если бы схема «палачи и жертвы» полностью соответствовала историческим реалиям, то ничего бы с этим нельзя было поделать, ничего нельзя было бы предложить для решения чисто педагогических проблем, возникающих вокруг этой схемы. Надо было бы честно воспроизводить перед 15, 14, 13 летними детьми хайдегеровскую схему экзистенциального ужаса бытия. И больше ничего, и Одорна еще вспомнить, «Мир после Аушвица». Да? И утверждение его о том, что прошлое неосваиваемо принципиально. Довольно много европейских педагогов считает, что Аушвиц, Колыма, Гулаг принципиально неосваиваемы. Но в российской культуре, если говорить не о педагогах, этой позиции придерживался Варлам Тихонович Шаламов в своем творчестве.

    Однако, прежде чем принимать эту схему за основу, нам следовало бы хотя бы задуматься, а что собственно подавляла террористическая машина власти? Действительно ли покорность населения режиму достигала такой степени, что политические репрессии, возможно, осмыслить лишь, как символическое и мистическое жертвоприношение молоху. И если это так, то тогда единственным уроком, который можно было бы извлечь из российской истории 20-го века, это урок об успешности террористических методов управления, о непреодолимости тоталитарного устройства общества и государства внутренними усилиями самого общества. Но это не так! Конечно же, это не так!

    Сопротивление несвободе, сопротивление диктатуре началось с первого же дня коммунистического режима и продолжалось, то, затухая, то, вновь становясь значимым фактором общественного развития все годы существования советской власти.

    А дальше — основная и центральная часть моего сообщения. Она состоит в том, что я хотел бы попробовать пережить основные типы и формы этого сопротивления. С тем, чтобы мы потом вместе подумали о том, какие имеются реальные возможности построить школьный курс, в котором этот компонент занимал бы место, соответствующее его истинному значению.

    По каким параметрам можно попытаться классифицировать сопротивление несвободе в Советский период? Вы можете меня поправить, и добавить, и расширить мои представления. Мне кажется, что таких основных параметров два. Один из них — это формы и методы сопротивления. Они варьируют очень сильно. Я назову несколько групп.

    1 — подпольная активность групп, не использующих насильственные методы борьбы и сосредоточенных как правило на агитации и пропаганде или на внутренней интеллектуальной работе. В Германии, если вернуться к предыдущему докладу, это соответствует Белой розе или кружку «Кросауэркросс».

    2 — это подпольное творчество, в основном, по понятным причинам, литературное. Потому что, согласитесь, что подпольная, монументальная пропаганда вряд ли имеет перспективное значение. Хотя, не известно. Говоря о подпольном литературном творчестве достаточно назвать «Реквием» Анны Ахматовой. Я говорю именно о подпольном, не о самиздатовском, а о том, что называется «рукописи в стол». Я имею в виду «Спуск под воду» Лидии Чайковской, творчество Андрея Синявского.

    3 — осознанное сопротивление тем или иным аспектам государственной политики, направленной на подавление свободы, происходящее в рамках самой системы. В качестве примера, хотя это очень незаметный пример, но я могу сослаться на направление ряда литературных, искусствоведческих и научных журналов в 60-е годы.

    4 — совсем особая форма сопротивления, это публичная общественная активность, демонстративно игнорирующая негласные нормы и запреты, навязываемые властью обществу и индивидууму. Строго говоря, это игнорирование, не направленное непосредственно против режима. И его смысл в создании моделей общественной жизни независимой от режима. Это тип сопротивления, который принято называть диссидентским. Я не буду о нем подробно говорить, потому что в книге, подготовленной Центром Сахарова и изданной Мосархивом, есть моя большая статья. Это Книга для учителя, ее наверное многие видели. Эта статья, посвященная этому типу сопротивления.

    И второй параметр — это направленность на ту или иную сферу общественных интересов. С этой точки зрения мы можем рассмотреть следующие виды сопротивления. Тут я буду подробно говорить, чтобы была какая-то общая панорама.

    Первый традиционно привлекающий внимание учителей истории, потому что история у нас все еще преподается как политическая история, это традиция еще с XIX столетия. Первая направленность — это политическая оппозиция правящему режиму. Это оппозиция, исходящая из того или иного политического проекта, альтернативного политическому проекту правящей элиты.

    Беглый обзор: первые годы после гражданской войны. Кто у нас наиболее последовательный и систематический представитель политической оппозиции? Это, прежде всего небольшевистские политические партии. Сначала эта политическая оппозиция была полулегальной, потом стала подпольной. Это эсеры, это социал-демократы, это меньшевики разных толков, это анархисты и ряд более мелких групп.

    Но во второй половине 20-х годов практически этот вид сопротивления ОГПУ уничтожается. Эсеры сосредотачиваются по политизоляторам, ссылкам, Соловкам и Минусинскам и сопротивление теряет свою целостность.

    Но свято место пусто не бывает. На место большевистской политической оппозиции возникает внутрипартийная, внутрибольшевистская оппозиция: троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы. Но собственно и раньше была и рабочая оппозиция, и группа «Рабочее дело». С 20-30 годов вообще существует большевистская оппозиция. Но заметным явлением она становится в конце 20-х годов. И примерно до года 33-34-го. Группа Сырцова-Ломинадзе, группа Лютина.

    В дальнейшем данная традиция прослеживается в виде редких подпольных групп. Вновь политическое подполье становится заметным явлением, но, впрочем, уже не политическим, а скорее социокультурным и поведенческим в первые послевоенные годы. Это довольно многочисленные и совершенно изолированные друг от друга подпольные группы по преимуществу марксистско-ленинского толка, создаваемые уже не партийными функционерами, а учащейся молодежью. Это, между прочим, было первое поколение, советское по происхождению и воспитанию, интеллигенции. Вот это первое поколение немедленно ушло в оппозицию, в значительной мере в политическую.

    Мы недооцениваем размах этого явления в 44-52-53 годах. И , к сожалению, источники здесь плохо доступны нам. Несколько сот человек, более точно мы оценить не можем пока. Мы не имеем ни одной обзорной работы на эту тему — это несчастье. Это важнейшее явление, к которому мы совершенно не можем обзорную фотографию подобрать на данный момент. В качестве примера. Это самый известный пример, может быть, он не самый интересный, это СДР, в котором участвовал Анатолий Жигулин. Просто потому, что один из участников был литератором, который сумел написать об этом биографическую повесть. Есть и менее известные примеры, есть и совсем не известные, есть случайные упоминания.

    Но когда известнейший историк литературы, Борис Федорович Егоров, в каком-то газетном интервью мельком бросает фразу: «Когда я в 46 году распространял листовки в университете…», это показывает масштаб бедствия. Ну, то есть не бедствия, а наоборот, конечно!

    Подпольные политические организации продолжают возникать и дальше. И в 50, 60, 70, 80 годы. Уже не обязательно на базе истинного ленинизма. В качестве примера можно указать на одну из самых крупных подпольных организаций, раскрытых КГБ в 60-е годы, если не самую крупную. Это организация ленинградских гуманитариев, действовавшая в 63-67 годах и базирующаяся на базе мировоззрения, которое мы сегодня назвали бы национал-патриотическим. Имела она как всякая национально-патриотическая организация совершенно непроизносимое название-аббревиатуру — ВСХСОН (Всероссийский социально-христианский союз освобождения народа). Осуждено по этому делу было 21 человек, участвующих было гораздо больше, некоторые исследователи насчитывают до сотни. Это один из примеров.

    Но, впрочем продолжались и марксистские организации, уже не обязательно ленинские. Скажем, «Лига коммунаров», более известная как группа «Колокол», действовавшая в том же Ленинграде в те же годы. Она была марксистской, но не ленинской. Эти организации возникают и дальше, но, как правило, на периферии, общественной и географической. И они постепенно уступают место ранее названному уже диссидентскому типу политической активности. Потому, что в диссидентском сопротивлении политический компонент тоже присутствует. В каком виде? Я бы сказал — политико-идеологический компонент. Прежде всего, в виде идеологически ориентированных неформальных кружков и салонов, а так же самиздатских журналов того или иного политико-идеологического направления. Например, «ХХ век» и «Политический дневник Роя Медведева». Журналы «Вече», «Земля» и «Московский сборник Владимира Осипова и Леонида Бородина».

    Ну, думаю, и имена, и сами названия журналов сразу показывают вам направление. Тем более, что «Земля» писалась на обложке этого самиздатовского журнала через «ять». Это характерная деталь.«Социализм и будущее», «Левый поворот», группы МГИМО, так называемые, то есть Бориса Кагарлитского, Андрея Федина, Павла Кудюкина и другие.

    Вот такова судьба политической оппозиции. Но политическая оппозиция — не единственная, и не ключевая в истории сопротивления несвободе в Советском Союзе. Ключевую роль играло сопротивление в культуре. Я имею ввиду культуру в широком смысле, не только литературу и искусство, но и научное знание, особенно гуманитарное, и философию и т.д. Так вот это сопротивление не прерывалось никогда в отличие от политического. Обзор истории культурного сопротивления занял бы у нас слишком много времени. Я отмечу лишь четыре важных обстоятельства.

    1. Оно лишь изредка было направлено против режима или против его идеологии. И гораздо чаще предпочитала его игнорировать, и режим, и идеологию.

    2. Во время актов индивидуального и независимого творчества, которые действительно никогда не прекращались, потому что невозможно прекратить природный процесс, как извержение вулкана. Мы в определенный период наблюдаем и коллективные формы проявления культурной активности. Например, в 20-е годы в интеллектуальных кружков, салонов, философских и научных семинаров. В 50-80 годы в виде разного рода независимых культурных инициатив: квартирные выставки художников-авангардистов, клубы самодеятельной песни, самиздатские литературно-исторические альманахи и журналы и т.д.

    Но и в промежутке в 30-40 годы имели место коллективные формы независимой культурной жизни, хотя и в редуцированном виде. Это неофициальные литературные салоны, студии, кружки. Все перечислять не буду. Некоторые склонны преуменьшать значение этих студий, кружков. Некоторые очень скептически относятся к фрондёрству того литературного салона, который связан с именами Катаняна и Лилии Юрьевны Брик. Я не склонен скептически к этому относиться, хотя бы потому, что через этот салон прошел и в значительной степени в нем сформировался такой поэт, как Николай Глазков, автор термина «самиздат».

    3. Значительная часть сопротивления в сфере литературы относится к внутрисистемной составляющей сопротивления несвободе, о которой я говорил, когда перечислял формы. Дело в том, что Главлит никогда, даже в 30-е годы, не умел установить прочный заслон крамоле в художественной литературе. И нам еще предстоит особое прочтение советской подцензурной литературы с этой точки зрения. Нам еще много открытий чудных сулит такое прочтение советской литературы, от Гайдара до Дмитрия Кедрина.

    4. И, наконец, культурная оппозиция, культурное сопротивление сыграло особую роль в истории сопротивления в целом, став в 60-е годы основным источником нового этапа диссидентского сопротивления. Это я говорил о политической и культурной оппозиции.

    Третья направленность. Здесь ограничусь просто называнием, потому что это сложная и важная тема. Это сопротивление государственному диктату в сфере религии, в сфере свободы совести. Этот вид сопротивления действительно важнейший и тоже никогда не прекращавшийся.

    Четвертая. Дальше я долго мучался, потел, но ничего не мог придумать, кроме формы сопротивления экономической диктатуре и вмешательства в традиционный хозяйственный уклад. Вот эту страшную форму я предлагаю, потому что никак не придумалось по-другому назвать крестьянское сопротивление. От масштабных крестьянских восстаний против продразверстки до аналогичных восстаний, вплоть до саботажа и вредительства, в период коллективизации. К сожалению, мы об этом тоже крайне мало знаем. Кое-что знают не историки, а знают краеведы. На самом деле, довольно много. Обратите внимание на материалы в местных краеведческих музеях — это же сказка!

    Так вот возможно сюда же следует отнести рабочие забастовки начала 20-х годов, рабочие бунты начала 60-х, и очень многочисленные забастовки (крупные, мелкие, длительные, однодневные, так называемые волынки) в 60-е вплоть до середины 80-х годов. После середины 80-х они приобрели уже другой характер.

    Я думаю, что нам, к сожалению, тоже не доступны сводки, и думаю, что эти сводки дадут вам цифры, которые вас изумят.

    Надо отметить, что эти забастовки, эти бунты, в том числе рабочие бунты, типа «Новочеркасских событий», они имели чисто экономический характер, и лишь изредка приобретали оттенок и масштабы политического события, как это было в 62 году в июне в Новочеркасске.



    5 кассета и 6

    Даниэль А.Ю. (продолжение)

    …мы о них говорим, мы имеем в виду исключительно вооруженную войну на Украине и в Прибалтике. Однако, во-первых, говоря об этой вооруженной борьбе, было бы не правильно сводить эту тему к вооруженной борьбе. И на Украине,и в Литве (не говорю об Эстонии и Латвии) партизанской войной руководили политические организации, которые имели свои программные документы, свою литературу, свои подпольные типографии, свои подпольные периодические издания, свою подпольную сеть политических ячеек в городах. Рассматривать эти движения, касаться этого сюжета, не рассматривая политическую составляющую этих движений. Мы представляем все дело так, как будто главными действующими лицами были такие небритые мужички с автоматами. Это не так! И сводить дело к небритым мужичкам с автоматами было бы исторически неверно. Это первое замечание.

    Второе замечание: национальные движения имели место и до войны. И вооруженные. Например, басмачество 20-30 годов в средней Азии. Хотя, строго говоря, басмачество следовало бы классифицировать как национально-религиозное исламское движение. Там ведь был и национальный, и религиозный бек-граунд этого движения.

    Это восстания в Грузии и в Якутии 20-х годов. Многочисленные якутские и несколько грузинских. Это восстания.

    И ненасильственные движения тоже имели место в 20-е годы. Вначале 20-х они даже пытались реализовываться в рамках системы. Такие как алаш-ардинцы в казахстане, баратьбисты на Украине, а позднее Шумский и его единомышленники. Это кончилось в 32-м.

    И наконец, самое главное — это третье замечание. Что и после подавления вооруженного сопротивления националистов на Западной Украине и в Прибалтике, национальные движения в СССР не сошли на нет.

    В 50-60 годы пачками возникают националистические подпольные организации и группы в республиках. В той же Прибалтике, на Украине, а так же в Армении, в Грузии, в Молдавии. Я, к сожалению, ничего не знаю о Средней Азии. Кажется, там ситуация была несколько иная, но к сожалению источники мне не доступны.

    Когда я говорю о подпольных группах, я говорю не о пиф-паф, я говорю о группах, занимавшихся листовками, тем, что называется антисоветская агитация и пропаганда (статья 58 пункт 10, она же статья 70). Позднее подпольная активность в одних республиках уступила место активности более или менее открытой, активности диссидентского типа, например, на Украине. В других республиках, например, в Армении, национализм оставался в подполье почти до самого конца. И робкие хельсинкские поползновения там не делали погоду. Но в любом случае, национализм никуда не исчезал, он оставался значимым фактором в местной жизни.

    Я читаю в глазах некоторых замечание: а какое это отношение имеет к истории России XX-го столетия? Это же все интересно, но Россия же у нас? А распад Союза имеет отношение к истории России XX-го столетия? А ведь в этом эпохальном событии ничего нельзя понять, если мы не имеем хотя бы общего представления о национальных движениях советского периода.

    И последний, особый случай, особый тип сопротивления — это сопротивление политических заключенных. Вот это сопротивление по локусу. Это борьба социалистов за политрежим в начале 20-х годов. Это смертельные голодовки в тюрьмах, политизоляторах: на Колыме и в Воркуте, троцкистов в 37-м. Это лагерные забастовки и бунты в 53-55 годах. Это борьба политзаключенных уже не за режим, а за права с 68 по 86 годы. Уже по датам вы видите, что выраженной преемственности здесь нет. В каждую историческую эпоху заключенные выдвигают новые требования в новых сферах. И борьба предыдущих поколений известна лишь по легендам и слухам.

    На этом я заканчиваю свою попытку классифицирующего обзора. Он, разумеется, по необходимости, не полный, потому что, как правило, разные особые случаи требуют более долгого рассказа, чем основные классы событий и явлений. Я так же понимаю, что критерии и классификация, предложенная мной, не абсолютны, ибо имеют место многочисленные промежуточные случаи, находящиеся на пересечении разных типов.

    Например, диссидентское движение в Литве в 70-е годы. Конечно, оно имело национальную подоплеку, но вылилось оно в форму движения литовских католиков. Клира Эмилян «Движение за свободу вероисповедания». Так это, какое движение — национальное или религиозное? И то, и другое, конечно, оно национально-религиозное.

    Или активность украинской творческой интеллигенции 60-х годов, направленная на защиту национального языка и культуры, против русификации. В украинской историографии принято называть эту активность «движением шестидесятников! Прошу не путать с общесоюзным и нынешним российским термином. В украинской историографии это обозначение совершенно специфического явления. Так вот это движение — культурное или национальное? Опять же — оно национально-культурное. И так далее, и еще много таких примеров.

    И еще оговорка. Говоря о сопротивлении несвободе, я не упомянул о военном противостоянии большевизма во время гражданской войны. Я это сделал сознательно, поскольку, на мой взгляд, история гражданской войны — это, прежде всего, история борьбы за власть между разными политическими силами, демократическими и не очень. Именно борьбы за власть. Здесь мы не видим, очевидно, преобладающую силу, которая могла бы быть ассоциирована с государством. Потому что и Деникин, и Колчак, и Петлюра, и даже Нестор Махно создавали и имели собственное квази-государство, находившееся в военном противостоянии с московским правительством, а иногда друг с другом. Мне казалось, что включать это противостояние в общий дискурс просто методологически неверно. Но это мое мнение, я могу быть не прав, не настаиваю.

    Но, во всяком случае, политическая борьба внутри самой России в годы гражданской войны, например, рабочее движение и его подавление, и сопротивление социалистических партий большевистской диктатуре, или попытки интеллигенции противостоять большевизму в идейно-филосовском плане в 18-21 годах, они конечно, входят в наш дискурс в любом случае.

    Вот такой обзор. И как эффективно включить эту тематику в школьный курс истории, Дамы и Господа, я не знаю. Это был бы великий проект. Не только с точки зрения знания, но и с точки зрения разрешения той проблемы, о которой говорил предыдущий оратор. Понимаете, если я прав, и самое главное состоит в том, что мы делимся на палачей и жертв. Или хуже того, на палачей, которые жертвы, и жертв, которые палачи. И это мешает нашему осмыслению прошлого, то введение в эту плоскую и неточную схему уточняющего фактора сопротивления было бы великим делом! Но я не знаю, как это сделать, потому что помимо прочего, здесь есть ряд труднопреодолимых проблем.

    Одна из проблем — это проблема перемены ролей: борцы, палачи, жертвы. Вот, скажем, фигура Троцкого. Или фигура Мясникова, лично расстрелявшего в Перми великого князя Михаила Алексеевича, которого он в своих мемуарах с удивительным самодовольством именует император Михаил, настаивая на том, что он император, потому что ему же Николай передал власть при отречении своем. Он борец? До революции? Борец. Натурально. Борец с царским деспотизмом. Он палач? Палач. В самом прямом и точном смысле этого слова. Он борец со сталинизмом? Борец. Один из первых, ранних и с 21 года. Он еще и с ленинизмом борец, и за свободу, кстати. И эмигрант потом, и политзаключенный, и вновь узник сталинского режима, и расстрелянная жертва. Это типичный пример перемены ролей. И очень важно показать, как меняются эти ролевые функции персонажей, но очень трудно.

    Вторая проблема, которую я назову. Это проблема национальных образов прошлого. Ведь, в конечном счете, национальная и историческая память — это ровно то, что вы рассказываете детям в школе. Это и есть память нации. Книжки, киношки — это тоже важно, научные работы — это прекрасно. Но национальная память формируется вами. В основном.

    И, тем не менее, если школьный курс оказывается в глобальном конфликте с уже сложившимся массовым сознанием. Я говорю не об официозе, я говорю о массовом сознании, официоз меня меньше интересует, это не так важно. Так вот если возникает такой конфликт (не вам мне рассказывать, как он реализуется, вы лучше меня знаете, вы каждый день на уроках своих сталкиваетесь) то, наверное, нужно разработать систему методик, которая либо вербализует и стабилизирует этот конфликт. Либо разрешит его как-то иначе. Иначе получается как бы два выхода. Либо ученик уходит с урока с одной мыслью, простой, как 3 рубля: «Училка все врет!». Вы можете быть гениальным педагогом, а он все равно выйдет с этой мыслью, потому что вокруг него думают по другому, и авторитетные для него люди, например, папа с мамой, или дедушка с бабушкой. Вот тогда «училка все врет»!

    Либо может получиться еще хуже. Дети могут начать ощущать себя носителями элитного знания, такими хранителями истины. Это не дай Бог! Это тоже очень опасный вариант. И это связано, прежде всего, с диалогом национальных памятей.

    Вот пример приведу. Я говорил о национальном вооруженном сопротивлении, какую эмоциональную реакцию у какого процента (не знаю, когда-нибудь ВЦИОМ проводил такие исследования или Левада Центр) населения Российской федерации вызывает слово бендеровцы? Легко ли рассказать детям о движении Степана Бендеры объективно и спокойно? И что на следующем уроке принесут дети от родителей в качестве реакции на этот рассказ? Очень трудно ломать этот национальный стереотип. А как вы понимаете, на Украине, особенно на Западной Украине, совершенно иное отношение к этому слову. И тоже не у всех. На Западной Украине все-таки преобладающее представление о том, что ОУН и УПА были национально-освободительным движением, а уже на Слобожанщине, на Правобережье, в Донбассе, в Крыму совершенно другое отношение.

    Или такая тема, как сектанты. Скажем, тема религиозных преследований, тема иеговистов, которые, как вы, может быть, знаете, по уголовным делам проходили даже не как религиозные сектанты, а как антисоветская организация. В этом советский режим абсолютно совпадал с Гитлером, который тоже Свидетелей Иеговы отправлял в концлагеря. Но отношение к «сектантам» в массовом сознании, в общем, скорее ниже среднего.

    При этом, излагая такие темы, ни в коем случае не стоит ограничиваться переменой знака. Тут есть проблема источников.

    И если мы возьмем и начнем рассказывать историю УПА-ОУН с точки зрения УПА-ОУН. Предположим, вы достали источники, Гробового, например, или еще там ряд литературы или брошюр самих ОУН. Ну, посмотрите, как они пишут о таком, в общем-то, достаточно кровавом эпизоде в истории, как волынская резня 42 года, вырезание оуновцами польских сел на Волыни. Они либо отрицают этот факт, либо апологетизируют, говоря, что это была военная необходимость. Слава Богу, что хоть противоречат друг другу в этом. И просто принимать противоположную версию, извлеченную из чужой национальной памяти, тоже нельзя. Как здесь быть?

    С другой стороны не решать эту проблему тоже нельзя, потому что увеличивается пропасть между национальными образами прошлого у соседних народов. Мы все только что видели, к чему приводит этот разрыв. Вот вся эта история вокруг «Теннисмяки» . Это ведь на самом деле конфликт национального сознания. Мне не интересна реакция официоза, и инспирированная официозом реакция, мне интересен именно конфликт национальных сознаний.

    Мне смутно видится, что решение состоит в проблематизации сюжетов, в диалоговом подходе. Но я понимаю прекрасно, что для такой работы нужны и разработанные методики, и доступные источники, а их нет по этой теме. Хотел бы послушать ваши предложения по этому поводу.

    И последнее: это проблема методической базы. Конечно, мы могли бы (мы — это общество Мемориал, группа независимых историков, Сахаровский центр и ряд других братских организаций) попробовать попытаться создать такую базу. Но нет по большинству перечисленных моментов обзорных работ. А почему их нет? Видимо, мы могли бы попытаться в первом приближении создать такие обзорные работы. Но! Я здесь это уже несколько раз слышал, и повторю — затруднен доступ к источникам. И это все очень мешает созданию подобных обзорных работ. Мое личное мнение состоит в том, что нам необходимо систематизировать наличные сведения и попытаться представить их совокупность в виде панорамного обзора.

    А пока что делать? Могу предложить вам следующий смешной выход. Смешной, но кажется, что единственно возможный. Есть один этап истории сопротивления, неплохо описанный. Это диссидентский этап. Имеется обзорная работа Алексеевой, по- моему, лучшая, и по ней можно просто вести уроки. Имеется моя работа в книжке, подготовленной сахаровским центром, которая, на мой взгляд, хуже, но может быть, чем-то дополняет алексеевскую работу. Имеются десятки мемуаров, изданных и более-менее доступных. Доступны некоторые базовые источники. Например, «Хроника текущих событий» висит на сайте Мемориала в интернете. И скоро мы сделаем диск, где будет со справочным аппаратом хроника. Для московских учителей открыт наш архив, где самая большая коллекция в России, и вторая в мире, по документам диссидентского движения. Приходите!

    О диссидентстве я ничего не буду рассказывать. Единственное, что скажу: в чем специфика диссидентской истории? Не очень понятно, это история чего? Это менее всего политическая история страны, хотя и приписывают диссидентскому движению политический аспект. Но в меньшей степени это — политический аспект. Кстати, поэтому я думаю, что история диссиденства и находится в небрежении, потому что интересует людей, прежде всего, политическая история. Мне кажется, что диссиденство — это, прежде всего, явление на стыке истории и культуры, истории ментальности, которая вовсе в школьных курсах не представлена, и предыстории гражданского общества.

    Дессидентский этап относится уже к периоду полураспавшегося полутоталитаризма. Строго говоря, это уже не сопротивление государственному террору, а сопротивление довольно заурядной и не очень кровавой диктатуре. Культурная, в широком смысле, альтернатива несвободе. Честно ли представлять сопротивление одним только весьма специфическим этапом? Мне кажется, что, во всяком случае, если мы на это идем, то необходимо уделять особое чрезвычайное внимание зарождению диссидентства и его становлению, его корням, уходящим в предыдущие исторические периоды. Тогда эта проблема решается.

    Как давать дисидентские материалы? Я бы так сказал: «люди плюс тексты». Это, скорее всего, можно строить на биографиях и на анализе текстов. Но правда тут есть такой момент, что правозащитные тексты, а язык классического диссидентства — это язык защиты прав человека, так эти правозащитные тексты в большинстве бесконечно скучны. Вне контекста они невероятно скучны. И как вы ребенка заинтересуете нарушением статьи 253 Уголовного Кодекса в деле такого-то? А там еще такой пафос вокруг этого нарушения. Не знаю!

    Поэтому здесь надо выбирать какие-то ключевые тексты, достаточно понятные ребенку эмоционально, и кроме того, конечно, проблема понимания реалий здесь существует. Пропасть культурная между нынешним поколением и прошлым. Короткий пример. Рассказывали при одном ребенке 14-ти лет историю строения моста зеками через Печору в Котласе. «35 тысяч заключенных, умерло столько-то…» Ребенок спрашивает: «А я не понимаю, почему они работали?» «Ну, как, дяденьки с автоматами…» «Все равно, - говорит, - не понимаю — их же 35 тысяч?» Как объяснить?

    Второй пример. Я однажды в одном московском лицее читал по просьбе преподавателя литературы в старших классах курс лекций по истории литературного процесса в 50-60 годы. Мне надоело читать курс лекций, и я им раздал задание — сделать рефераты. Сказал: берите, откуда хотите материалы, в интернете, у родителей. Первый реферат, по которому докладывались, был «История альманаха «Тарусские страницы». Старательная девочка, все приготовила, все извлекла и читает по бумажке свой реферат: «В 1959 году Константину Георгиевичу Паустовскому удалось получить грант на издание литературного альманаха…» И класс не понимает, почему два человека — я и преподаватель — сползают от хохота под стул. Все! Пропасть культурная! Нет общих реалий! Вот это тоже надо учитывать.



    Самодуров Ю.В.

    По времени уже, к сожалению, не до вопросов. Я специально сел ближе к микрофону, я чувствовал, чем дело кончится. Большое спасибо!

    Я просто хочу предупредить докладчика и предыдущую докладчицу, что в том томе, который должен выйти по этому конкурсу, ваши доклады будут. То есть будут сделаны стенограммы, и вам они будут предоставлены. И в авторской редакции они там будут напечатаны. Поэтому для всех вас этот материал будет доступен. И вот часть вопросов, сейчас такой ажиотаж, я хочу снять.

    Самое главное, на самом деле, это как выйти на следующий этап. Когда есть какая-то проблема, чисто формальный способ ее решения — это создать некоторые рабочие группы. Нужна же какая-то методика, какая-то еще книга, как том на столе. Может быть, стоит обсудить эту тему, и тогда это будет следующий этап, а не просто разрозненные источники.

    И последнее. Саша сказал, что одним из выходов ему мерещится, как об этом говорить, это проблематизация. А мне кажется, еще дополнительно, что один их выходов найден в уроке нашего победителя из Казани, который обсуждал тему истории Хрущева, реабилитации. Это — обсуждение мотивов действующих лиц, мотивов и условий, чего они добивались и так далее. История мотивов действующих лиц — это сразу дает нам понять, в какой мере, на каком этапе, кто действительно добивался свободы, того, во что он верил. А дальше он начинал давить совершенно по другим мотивам.



    Даниэль А.Ю.

    Заявление мотивации — это тоже проблема.



    Колтановская Е.Э.

    У нас сейчас кофе-брейк. И к нам приехал Сергей Адамович Ковалев и после кофе он сделает свое небольшое выступление и приветствие. А сейчас мы все отдыхаем.


    Примечания

    1. Averintsev S. Overcoming Totalitarian Past // Religion in Eastern Europe XXIV, 3 (June, 2004). p. 29.

    2. Гроппо Б. Как быть с «темным» историческим прошлым // Публичная лекция в клубе «Билингва» 25.02.2005. .

    3. Бороздняк А.И. Прошлое, которое не уходит. Очерки истории и историографии Германии XX века. Екатеринбург, 2004.

    4. Берг М. Письмо президенту. М., 2005.

    5. Война Германии против Советского Союза. 1941-1945. Документальная экспозиция. 1994. с. 262, 265.

    6. Die Zeit. 1947. 12. Juni

    7. Бороздняк А.И. «Неудобный господин Ясперс» // Прошлое, которое не уходит. Очерки истории и историографии Германии XX века. Екатеринбург, 2004. с. 211.

    8. Der Spiegel. 1988. H. 19. S. 140.

    9. Об этом см. Бороздняк А.И. Как немецкие школьники участвуют в постижении нацистского прошлого // Прошлое, которое не уходит. Очерки истории и историографии Германии XX века. Екатеринбург, 2004. с. 174-191.

    10. Там же.

    11. Die Zeit. 1979. 2 Febr.

    12. Из речи Рихарда фон Вайцзеккера 8 мая 1985 г.

    13. Suddeusche Zeitung. 1985. 9. Mai

    14. Власть. № 4., 31.01.05.

    15. Ферретти М. Расстройство памяти: Россия и сталинизм // Мониторинг общественного мнения. 2002. № 5.

    16. Об итогах подписки на центральные газеты и журналы на 1989 г., Известия ЦК КПСС, 1989, № 1, с. 139.

    17. Сахаров А. Д. Тревога и надежда. М., 1990. с. 24-25, 28.

    18. Гудков Л.Д. Русский неотрадиционализм и сопротивление переменам // Негативная идентичность. Статьи 1997-2002 годов. — М.: Новое литературное обозрение, «ВЦИОМ-А», 2004. с. 663.

    19. Левада Ю.А. От мнений к пониманию. Социологические очерки 1993-2000. М., 2000. с. 450.; Дубин Б.В. Сталин и другие. Фигуры высшей власти в общественном мнении современной России // Мониторинг общественного мнения, 2003, № 2, с. 26-40. Левинсон А. Люди молодые за историю без травм // Неприкосновенный запас. 2004, №4 (36).

    20. Левада Ю.А. Указ. соч. с. 453.

    21. Там же. с. 546.

    22. Гудков Л.Д. Указ. соч. с. 665.

    23. Habermas J. A Berlin Republic: Writings on Germany. Polity Press. 1998. р. 162.

    24. Примечательно, что те, кто имел тенденцию оправдывать нацизм, оказывались более склонными выражать недовольство демократией (42%), а также предпочитать безопасность (70%) индивидуальным свободам (22%) // Public Opinion in Occupied Germany. The OMGUS Surveys, 1945-1949 / Edited by Merrit A.J. & Merrit R.L. University of Illinois Press. 1970. p. 34.

    25. Там же. p. 31, 32, 171.

    26. Бороздняк А.И. Преодоление тоталитарного прошлого: германский опыт и российская перспектива. С. 16

    27. Herbert U. Vor der eigenen Tuer. S. 10.

    28. См. Клямкин И. Российская власть на рубеже тысячелетий // Pro et Contra. 1999. Том 4. Весна.

    29. Public Opinion in Occupied Germany. The OMGUS Surveys, 1945-1949 / Edited by Merrit A.J. & Merrit R.L. University of Illinois Press. 1970. Р. 31, 38-40.

    30. Habermas J. A Berlin Republic: Writings on Germany. Polity Press. 1998. р. 162-164.

    31. Трудолюбов М. Молоко и мед // Трудности перехода: демократия в России / Составители Э.Качинс, Д.В. Тренин и др.; Московский Центр Карнеги. М.: Издательство «Неостром», 2004. с. 8.

    32. Ясперс К. Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии. М.: «Прогресс», 1999. С. 65.


    5-й конкурс учителей. Конференция по итогам V Конкурса учителей 10 - 13 мая 2007 года.


    Смотрите на сайте:






    © 2001 - 2012 Sakharov Museum. При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт www.sakharov-center.ru (hyperlink) обязательна.




    Адрес страницы: http://www.sakharov-center.ru/projects/projects_book/kon5/teachers12051.php