Поиск по сайту
Андрей Дмитриевич Сахаров. Биография. Летопись. Взгляды
Музей и общественный центр им. Андрея СахароваГлавная страница сайтаКарта сайта
Общественный центр им.Андрея Сахарова
Сахаров
А.Д.Сахаров
Анонсы
Новости
Музей и общественный центр имени А.Сахарова
Проекты
Публикации
Память о бесправии
Воспоминания о ГУЛАГЕ и их авторы
Обратная связь

RSS.XML


Пожертвования









Андрей Дмитриевич Сахаров : Библиографический справочник : в 2 ч. Ч. 1 : Труды : Электронная версия


Фильм Мой отец – академик Сахаров :: открытое письмо Генеральному директору Первого канала Константину Эрнсту


 НОВОСТИ   АФИША   МУЗЕЙ И ОБЩЕСТВЕННЫЙ ЦЕНТР   ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ    КАЛЕНДАРЬ 
    Главная >> Музей и общественный центр >> Семинары, встречи, лекции    
 

Война окончена - что дальше?Доклад


08.10.2007

Татьяна Локшина (центр "Демос")

Я уже поглядела на своих содокладчиков, увидела, что у всех есть написанные тексты, заранее подготовленные. Я в этом отношении повела себя достаточно легкомысленно, возможно именно потому, что мой доклад даже докладом назвать нельзя. Это скорее рамочное сообщение и приглашение к общей дискуссии: закончилась ли война, и что же, собственно, дальше? Если она закончилась, то чем она закончилась?

Раз мы говорим о чеченской войне, то, наверное, давайте начнем с Чечни. Для любого человека, который сегодня, особенно после определенного перерыва, приезжает в Чечню, приезжает в Грозный, будь то россиянин или иностранец, перемены совершенно очевидны. Это абсолютно другая земля, это абсолютно другой город. Город, который, фактически, за очень короткий срок, буквально за год, воскрес из руин. И общее ощущение стабильности, ощущение возвращения к миру, оно человека поражает моментально. Особенно, если он помнит, а как все это виделось, а как все это чувствовалось совсем недавно.

Насколько реальна эта стабильность? Если говорить непосредственно о реконструкции Чеченской республики, о которой мы сегодня так много слышим по телевизору и читаем в газетах, процесс реконструкции проходит невероятными темпами. Это не могут отрицать даже самые жесткие критики, самые жесткие противники Рамзана Кадырова, нынешнего крайне молодого и амбициозного президента Чеченской республики. Естественно, в этом процессе есть свои негативные стороны. Можно говорить о том, что на реконструкцию Чеченской республики идут не только деньги, отпущенные на это из федерального бюджета, но и, безусловно, средства, которые принудительно собираются с жителей республики. Собираются буквально со всех жителей республики, у которых есть какой бы то ни было доход.

Существуют все основания полагать, что люди, проживающие сегодня в Чечне, определенный процент своего дохода, своей зарплаты (если это госслужащие) в обязательном порядке жертвуют в так называемый фонд имени Ахмада Кадырова, который формально является учреждением благотворительным и который в достаточной мере вкладывается в реконструкцию. У людей довольно простой выбор: они могут либо платить часть своего дохода в этот фонд, либо они лишаются возможности работать, лишаются возможности вести какую бы то ни было коммерческую деятельность, то есть оказываются без дохода вообще. Естественно, что в этой ситуации жители Чечни предпочитают платить. У них не остается другого выхода.

При этом в последнее время в Чечне были инциденты, они становятся более частыми, когда рабочие, а естественно, что на этой огромной республиканской стройке (процесс строительства охватил всю республику) задействовано очень много рабочих, начинают массово жаловаться на то, что им не выплачивают зарплату. Это все, безусловно, происходит. Но для стороннего наблюдателя, конечно, одной изменившейся картинки Грозного, одной изменившейся картинки Чечни, наверное, достаточно, чтобы забыть об этих негативных явлениях, просто потому что разница между тем, что было и тем, что стало столь шокирующее велика.

И, наверное, именно поэтому сегодня и независимым журналистам, и, в первую очередь, конечно, правозащитникам, которые работают в Чечне, трудно говорить о ситуации в республике, потому что мы сейчас, как правило, встречаемся с постоянными обвинениями в том, что говорим исключительно о негативе, мы не видим позитивную сторону, которая, вроде бы, столь яркая, что ее нельзя отрицать. Однако , что стоит за реконструкцией, за этими замечательными новыми домами - признаками нормальной жизни, которые сегодня в Чечне присутствуют повсеместно?

За этим стоит диктаторский режим. Не авторитарный, а именно тоталитарный режим абсолютного давления. И население республики живет в чудовищном страхе.

Сегодня можно в Чечне говорить о преступлениях, которые совершали федеральные военнослужащие, сотрудники российских правоохранительных органов во время второй чеченской войны. Безусловно можно. И люди этим правом пользуются. При этом проблематика преступлений, которые совершали, так называемые «кадыровцы» — сотрудники местных силовых структур, подконтрольных непосредственно Рамзану Кадырову, табуирована. Об этом, безусловно, говорить нельзя. Говорить нельзя под страхом смерти. И люди молчат.

Когда сегодня правозащитные организации признают, что число похищений в Чеченской республике радикально снизилось. Не значительно, а именно радикально снизилось. Так, например, впервые в апреле этого года правозащитный центр «Мемориал» не зарегистрировал ни одного похищения в Чечне за целый месяц. Ни одного. Это почти что невероятно.

Да, снижение похищений на лицо. От части это объясняется тем, что, насколько нам известно, Рамзан Кадыров, президент республики, собрал в январе этого года совещание с руководителями своих силовых структур и, фактически, запретил им похищать людей. И пока этот запрет действует. Почему он это сделал? Почему это произошло? Ну, с одной стороны, хочется надеяться, я пытаюсь быть оптимистом, что, возможно, здесь сыграла роль работа российских, международных организаций, которые много лет непрерывно кричали о проблеме похищений. С другой стороны понятно, что Рамзану Кадырову нужно улучшать свой имидж. Поднимать свой имидж. Добиваться все большей популярности внутри Чечни, и, конечно, проблема похищений популярности не способствует.

Ну и, наконец, я не хочу долго на эту тему распространяться, об этом будет сегодня говорить Александр Черкасов, мы, все-таки, не до конца знаем, сколько же людей в Чечне похищают сегодня. Потому что люди все больше и больше боятся говорить. Учитывая, что в последнее время похищения осуществляются именно местными, а не федеральными силовыми структурами, и люди, которые осмеливаются говорить о том, что у них похитили родственника, они с одной стороны лишаются возможности каким-то образом, вне правовых рамок, получить своего родственника назад. С другой стороны - подвергают огромной опасности не только похищенного человека, но и всю семью. В принципе всю семью. Люди просто не говорят.

И сейчас все чаще и чаще сталкиваешься с ситуацией, когда ты можешь знать, что в той или иной семье похитили человека, ты можешь постучаться в эту дверь, и тебе эту дверь не откроют. Потому что люди боятся, что ты только усугубишь их проблему. Если эту дверь откроют, и если с тобой поговорят, то это, как правило, сделается на условиях анонимности, потому что ты, безусловно, можешь навредить. Вот это, наверное, огромная дилемма, с которой сталкиваются правозащитники, работающие в Чечне сегодня, в то время как ранее было ощущение, что, когда ты придаешь тот или иной инцидент, то или иное преступление гласности, ты можешь помочь, сейчас очень часто ты думаешь как раз обратное. Что если об этом говорить, это может только повредить ситуации. И как вообще работать в таких условиях, - огромный, на мой взгляд, открытый вопрос.

Далее. Если посмотреть на то, что сейчас происходит в Чечне, то, что бы это ни было, хорошее или плохое, то, что там происходит сегодня, происходит абсолютно вне правовых рамок, абсолютно вне закона. Для федерального центра сейчас Чечня не является приоритетом. И Кремль достаточно удовлетворен ситуацией, когда внутри республики Рамзан Кадыров организовал процессы так, что наружу они выплескиваются в достаточно незначительной степени. Что бы он ни делал внутри, сейчас российские власти не интересует. У него полная свобода действия. Лишь бы эти проблемы не выплескивались наружу. И такого рода ситуация продлится достаточно долго.

Значит ли это, что кончилась война? Ну, при том, что военная активность в Чечне сейчас крайне низкая, и даже в теплое время, летом этого года акции боевиков были очень редкими, наверное, ситуацию в Чечне описать как все еще продолжающуюся войну было неправильно. Тем более, как я уже сказала раньше, людей похищают меньше, Чечня восстанавливается. Сейчас проводят газ и электричество даже в такие удаленные села, которые этих благ цивилизаций не знали, в принципе, и до войны. Наверное, как войну, больше описывать это мы не имеем право.

Но по факту Чечня, которая формально выступает как субъект Российской Федерации, является, по крайней мере с моей точки зрения, своеобразным криминальным анклавом. Что очень опасно для России в целом. Кроме того, (это спорная точка зрения, об этом довольно много писал политолог Сергей Маркидонов) в Чечне можно наблюдать так называемый, я воспользуюсь термином Маркидонова, системный сепаратизм. Подчеркиваю, это очень спорная точка зрения, лично я, скорее, ее придерживаюсь. Речь идет о том, что с одной стороны, федеральный центр позволяет Рамзану Кадырову управлять Чечней по своим законам и по своим правилам, фактически никогда его не одергивая, таким образом, поощряя беззаконие, поощряя это состояние анклава.

С другой стороны, Рамзан Кадыров, которому необходима популярность, попытался и в некоторой степени нашел своеобразный антифедеральный консенсус с обществом внутри Чечни. Он в своих публичных выступлениях, а естественно, если смотреть чеченское телевидение, читать чеченскую прессу, то единственный главный герой - это Рамзан Кадыров, непрерывно подчеркивает, что сейчас игра идет по его правилам, и эти правила являются чеченскими. Он непрерывно, и это крайне интересно, разговаривая о реконструкции, а благо реконструкция - это его формально основное достижение, то об этом он говорит больше всего, объясняет населению, что на реконструкцию Москва не выделяет средств. Хотя, безусловно, основные средства на реконструкцию идут именно из федерального бюджета. И реконструкция описывается как процесс, который финансируется Рамзаном Кадыровым лично. Это, безусловно, хороший повод для пиара, и основной аргумент состоит именно в том, что мы здесь все делаем сами, мы здесь все восстанавливаем сами.

Равно как сегодня позволительно, как я уже говорила, рассуждать о преступлениях федеральных сил и даже требовать возмездия за преступления федеральных сил. То есть, таким образом, я бы сказала, что Рамзан Кадыров подогревает вполне обоснованную, более чем обоснованную за все эти годы войны неприязнь к «федералам». И республика становится анклавом в прямом смысле этого слова.

Если мы уже затронули проблему того, что значит эта война, которая вроде как окончена для России, какими последствиями она обернулась и еще обернется для России. С одной стороны есть эта проблема анклава, формально находящегося внутри России, живущего вне закона и по своим собственным правилам. С другой стороны есть явно сформировавшаяся за время второй чеченской войны организованное подполье на Северном Кавказе, которое работает на дестабилизацию ситуации на Северном Кавказе в целом. И то, что сегодня происходит в Ингушетии, к примеру, можно уже описывать как начало войны. Эксперты утверждают, что нынешние события в Ингушетии больше всего напоминает положение в Чечне как раз перед самым началом второй чеченской кампании.

Я не буду опять же вдаваться в подробности, потому что именно об этом в частности будет рассказывать Екатерина Сокирянская, но, фактически, сегодня в Ингушетии вооруженные столкновения и акты саботажа со стороны подполья происходят каждый день - самые разнообразные диверсии. И местные власти совсем не способны контролировать ситуацию. Равно как и не способны контролировать ситуацию внутренние войска, а в Ингушетию этим летом было введено две с половиной тысячи внутренних войск и несколько десятков единиц бронетехники. Ингушетия когда-то воспринималась, уж по сравнению с Чечней тем более, как мирная гавань, тихая гавань. Сейчас, к сожалению, мы не можем сказать ничего подобного.

Очень острая ситуация и в Дагестане, и достаточно проблемная в Кабардино-Балкарии. То есть, вместо одной Чечни, в которой, вроде как война окончилась, сегодня полыхает весь Северный Кавказ.

Наконец, для России в целом. Очень многие изменения, изменения законодательного свойства, изменения на практике, связанные с чеченской войной. Я бы настаивала, что именно на чеченской войне в России, фактически закончилась свобода слова. Это было начало долгого процесса, но, безусловно, он коренится именно там. Именно в том, что Чечня вдруг для достаточно свободной и независимой прессы в начале второй войны стала табуированным предметом, табуированной тематикой. Это и то, что наш закон о противодействии терроризму сегодня был изменен, фактически, в соответствии с реалиями контр-террористической операции. Это, наконец, то, что губернаторские выборы в России отменили и, фактически, разрушили федерализм под эгидой эффективного противодействия террору непосредственно после Беслана.

И, наконец, проблема, на которой я остановилась бы отдельно, у меня есть еще пять минут. Десять. Даже десять. Лучше пять, пять минут. Это проблема правоохранительных органов в Российской Федерации в целом и то, что именно с нашей милицией сделала чеченская война. Наша организация Центр «Демос» буквально совсем недавно выпустила книжку «Милиция между Россией и Чечней: ветераны конфликта в российском обществе». Эта книжка, презентация формальная у нее только завтра, но я взяла с собой несколько экземпляров. Она составлена по результатам довольно протяженного комплексного исследования, которое прошло в пяти регионах России. Мы интервьюировали сотрудников милиции, прошедших через Чечню. Мы интервьюировали психологов, которые работают с сотрудниками милиции. Мы интервьюировали членов семьи сотрудников милиции, пытаясь проанализировать, а что же именно для наших правоохранительных органов значит чеченский опыт. Как именно он отражается на судьбе милиционеров, как именно он отражается на их профессиональной деятельности, и какие последствия этот чеченский опыт имеет для правоохранительной системы в целом и просто для граждан России.

Нас интересовала именно милиция в данном случае, а не военные, потому что средний гражданин не сталкивается с военными ежедневно, но контактов с сотрудниками милиции в той или иной форме никто из нас не может избежать. И, честно говоря, нам казалось важным, чтобы люди, наши читатели, посмотрели на чеченскую проблему с другой, новой, и, возможно, более близкой для себя стороны. Не что значила эта война для Чечни, не что она значила для мирных жителей республики, которые страдали от бесправия и насилия столько лет, что вообще она значит для каждого гражданина России. Для каждого из нас.

И основные выводы исследования сводятся к тому, что непрерывная служба в Чечне, а сотрудники милиции туда отправляются из всех регионов Российской Федерации в порядке ротации сроком, ну, сегодня на шесть месяцев, раньше было на три, при отсутствии эффективной реабилитации, а я бы даже сказала при отсутствии какой бы то ни было реабилитации, приводит к полной дисфункциональности правоохранительной системы. Даже сами милиционеры настаивают, что подобная служба заставляет их депрофессионализироваться. Их вырывают из нормальной среды, они получают навыки совершенно другого рода, которые ни коим образом им не способствуют в их нормальной работе в регионах. Скорее даже наоборот, очень сильно мешают. Это очень долгий срок. Они возвращаются назад с этими новыми навыками, у них нету никакой реабилитации. Для них не проводится ни профессиональной, ни социальной адаптации. Они, фактически, не получают никакой помощи. Они должны снова начинать работать в условиях, которые ранее были для них нормальными, а сейчас воспринимаются совсем по-другому. И, фактически, можно говорить о депрофессионализации, социальной дезадаптации милиции в результате чеченской войны.

Как отбирают сотрудников милиции для прохождения службы в Чечне? У нас широко распространено представление, что в Чечне служит только ОМОН. Это не так. В Чечне служат сводные отряды милиции, то есть милиционеров самого разного ранга из обычных отделений отправляют в Чеченскую республику. Система, если можно так выразиться, добровольно-принудительная. То есть ни в одном нормативном документе не записывается, что они обязаны служить в Чечне, но с другой стороны, по факту, они не могут от этой службы отказаться. Что значит не могут? Это значит, что из центра в регион приходит разнарядка о том, что необходимо из этого региона отправить в Чеченскую республику на шесть месяцев такое-то число сотрудников. Эту разнарядку распределяют по отделениям милиции, и дальше соответственно начальники отделений милиции должны так или иначе, но предоставить государству необходимое число бойцов.

Если выбор падает на конкретного человека, он по какой-то причине ехать не хочет или не может, включая по причине серьезных семейных проблем, то этот человек находится под угрозой увольнения автоматически. И даже в более благостной ситуации, когда начальник готов войти в его положение, он понимает, что тем, что он отказывается ехать в Чеченскую республику, куда сейчас ехать не хочет никто, в частности, потому что боевые перестали выплачивать достаточно давно, он обрекает на ту же самую учесть своего коллегу, своего товарища, который ехать туда не хочет тоже. Это достаточно стандартная ситуация.

Формально, перед отправкой в Чеченскую республику для отобранных сотрудников милиции проводится психологическое тестирование. Это тестирование само по себе ничего не значит, потому что психологи МВД являются в первую очередь милиционерами и только потом психологами. Соответственно, они участвуют во всех специальных операциях, которые проводит наша милиция на общих основаниях. То есть, если объявлен очередной «Вихрь-антитеррор», то в рамках такой спецоперации милицейский психолог пойдет вместе с остальными патрулировать улицы.

К чему это приводит с точки зрения тестирования? В частности к тому, что милиционеры спрашивают своих психологов, как именно отвечать на те или иные вопросы, какие именно рисовать картинки и на эти вопросы отвечают ровно так, как в неформальном качестве рекомендует психолог. И картинки рисуют тоже соответствующим образом.

Далее перед отправкой в Чечню и после возвращения из Чечни никакой психологической поддержки милиционеры не получают в принципе, потому что со своими проблемами они к психологам не пойдут. Психологи одновременно являются сотрудниками отдела кадров. И это означает что, то, что сотрудник милиции говорит психологу, в частности, может отразиться на его личном деле и очень плохо повлиять на его карьерные перспективы. Такая ситуация, естественно, никого не устраивает, поэтому никакой психологической помощи на деле не предоставляется.

И в реальности существует два сценария, типичных для наших милиционеров с опытом службы в Чеченской республике. Оба достаточно радикальные, крайние сценарии. Я их очень кратко опишу и на этом закончу.

Есть вполне профессиональные, хорошо подготовленные сотрудники милиции, которые просто увольняются их правоохранительных органов, потому что их не устраивает ситуация, в которой их регулярно посылают в Чечню, и они не могут от этого отказаться. Они увольняются. Таким образом, наша милиция теряет профессиональные кадры. Этот сценарий крайне распространенный, и мы много раз с ним сталкивались в интервью.

Другой крайний сценарий состоит в том, что сегодня внутри правоохранительных органов России образуется группа сотрудников, группа людей, которая в принципе не возвращается в общество. Это сотрудники милиции, которым в силу ряда обстоятельств становится гораздо удобнее и комфортнее в Чечне, чем у себя дома. Они теряют самые базовые профессиональные навыки. Возвращаясь назад, они не способны справляться с собственной работой и единственное, к чему они стремятся - это вернуться обратно в Чечню. Обратно в Чечню, где их не преследует профессиональная рутина, в том числе и бюрократическая, где их не преследуют семейные проблемы (а многие из них, в том числе, и от семейных проблем пытаются убежать). И, фактически, эти сотрудники милиции полностью дисфункциональны. Когда речь идет о растущем насилии внутри правоохранительных органов, и о том, что спецоперации по чеченском сценарию проводятся не только в Чечне, не только на Северном Кавказе, но и в мирных регионах России (можно вспомнить Благовещенск, можно вспомнить такие ситуации в Тверской области, Краснодарском крае), то подобным образом депрофессионализировавшиеся, дисквалифицировавшиеся сотрудники правоохранительных органов как раз в них и задействованы. В этой группе милиционеров часто встречаются вспышки необоснованного насилия и жестокости. Фактически, речь идет о том, что в Чечне милиция приобретает опыт беззакония и обучается ряду крайне жестоких и неприемлемых методов, и потом теми же методами пользуется, работая у себя дома.

Поэтому даже те, кто сегодня готов встать на тут точку зрения, что война в Чечне окончена, и та временная стабильность, которую мы видим сегодня (какой бы извращенной ни была эта стабильность, но все же протянется довольно долго, достаточно долго, чтобы примириться с этой ситуацией) наверное, приверженцам этой точки зрения стоит подумать о том, а что же эта война значит для все страны, для всей России. И если это можно считать победой, то цена такой победы настолько дорога, что сама ее осмысленность крайне сомнительна. Спасибо.







Александр ЧЕРКАСОВ

Безымянные могилы, неупокоенные души: проблемы "исчезнувших" людей на Северном Кавказе

Здравствуйте. Я постараюсь держаться в узких рамках своей темы, а не развивать общую теорию всего. При том опять же я постараюсь держаться здесь в рамках Чечни, потому что специфика ситуации в Дагестане, или, например, в пригородном районе Северной Осетии, там каждый раз нужно очень подробно излагать местные условия.

И так, если мы будем говорить о Чечне, об исчезновении и похищении людей, то тут, казалось бы, вначале, нужно кричать ура. В самом деле, в этом году на настоящее время у нас в Чечне зафиксировано, разумеется, по нашей неполной статистике 28 похищений людей. В прошлом году, за весь год было зафиксировано 187 похищений. В прошлом году, опять-таки, у нас из этих 187 бесследно исчезли, или были найдены тела 74 человек. В этом году бесследно исчезли пятеро. Еще более сильное сравнение - за три летних месяца исчезло, было похищено в Чечне 53 человека в прошлом году. А в этом году за три летних месяца похищено 9 человек. Вот три летних месяца: в прошлом году 53 человека, в этом - 9. Мы видим резкое снижение, с января этого года, при том, что в прошлые годы было систематическое снижение. Ежегодное ощутимое систематическое снижение.

Настолько резкое снижение с января этого года числа похищений, что если мы будем сравнивать с Дагестаном или с Ингушетией - соседними республиками, - то выяснится, что там ситуация будет похуже. По Чечне у нас в апреле не было ни одного похищения. В Дагестане - достаточно много. В Ингушетии больше 20 человек в этом году похищено. При этом надо понимать, что в Ингушетии живет народу раза в три меньше, чем в Чечне. То есть, получается, что по уровню насилия Чечня пришла на общекавказский средний уровень.

Во-первых, не будем забывать, что в этом сюжете есть заслуга не только и не столько власти, но и каких-то из наших коллег. Мне кажется важным сегодня отметить, что снижение числа похищений с января 2007 года, когда Рамзан Кадыров отдал стоп-приказ, было вызвано не доброй волей Рамзана, а прежде всего тем, что следственные органы Чечни, подконтрольные федеральному центру, расследовали несколько уголовных дел по похищению людей, в которых были замешены кадыровцы, то есть сотрудники антитеррористического центра или полка патрульно-постовой службы. Какие-то дела были уже переданы в суд и прошли через суд. И поэтому этот стоп-приказ был отчасти вынужденным.

С другой стороны, в своем наступлении на эти самые федеральные структуры в Чечне, в частности на оперативно-розыскное бюро №2, Рамзан Кадыров говорил: «Они похищают людей, они пытают людей». Итог этого взаимного контроля силовых структур был тот, который я вам изложил - резкое изменение ситуации в республике. Но я думаю, что не было бы этой полемики между разными силовиками в стиле: «Вы нарушаете права человека! - Нет, это вы нарушаете права человека!», если бы эта тема не поднималась год от года правозащитниками и журналистами, том числе Анной Степановной Политковской. Она, получается, три месяца не дожила до видимого результата ведения одной из ее тем: «Люди исчезающие».

Правда, я могу тут же представить, как она сказала бы: «Саша, как вы можете так говорить!» - потому что ситуация от похищения людей до их окончательного исчезновения перешла к похищениям и временному исчезновению, похищениям и пыткам. Об этом, впрочем, чуть ниже.

Проблема не решена в другом. Понимаете, то, что людей исчезает в Чечне меньше, не отменяет саму проблему. Исчезнувшие люди, в отличие от убитых, они ведь никуда не уходят, по ним не справлен социальный траур. Они как бы присутствуют. О них помнят. И их родственники, люди, которые их знали, будут прилагать усилия, с большой вероятностью, чтобы установить справедливость, коль скоро государство эту справедливость не устанавливает. И проблема тут в том, что нужно найти исчезнувших, дать их похоронить, найти и покарать преступников, виновных в этих исчезновениях, сделать невозможной эту систему исчезновения людей. То есть какие-то институциональные и законодательные реформы провести.

К сожалению, ничего из этого не делается. Более того, исчезновение людей в Чечне отнюдь не были неким эксцессом, выпадающим из общегосударственной практики. Всегда для следователя, для оперативника очень хорошо, если человек, с которым они работают, на время исчезнет для его родственников, для его адвоката и так далее. В этом случае возникает гораздо больше возможностей провести с ним ту работу, которую с ним хотят провести, получить от него те показания, которые хотят, скрыть следы тех методов, с помощью которых получали показания и так далее. В самом деле, проблема доступа человека к адвокату - проблема повсеместная. То, что сейчас из Дагестана нередко увозят людей в Чечню, а из Ингушетии - в Северную Осетию, это ровно тот же самый прием. Давайте увезем туда, где у человека будут сложности в общении с адвокатом, с родственниками. Сделаем так, чтобы он временно исчез. Такое происходит, и массово.

Почему это возникло? Я позволю себе гипотезу: потому что и в первую чеченскую войну было очень много бесследно исчезнувших. Почему не с самого начала второй чеченской, а со второй половины 2000 года пошли вовсю исчезновения людей? Понимаете, когда начиналась вторая чеченская война, одновременно было открыто уголовное дело, которое называлось «Война». И те сотни, многие сотни, боевиков, которые были задержаны в Чечне, реальных боевиков, а не случайно задержанных людей, их пытались следовать по этому делу с тем, чтобы как-то в дальнейшем осудить. Что же, летом 2000 года сотни человек были амнистированы (задержанных в ходе вооруженного конфликта в Чечне).

Многие из них были теми самыми боевиками, которых просто не смогли оформить. Людей раскидали по следственным изоляторам всего северокавказского региона, но некоторых просто ни разу не допросили по делу. Наша правовая машина, пытавшаяся таким путем осудить боевиков, мятежников, показала свою полную несостоятельность. Они были освобождены. Многие. Но тут же, некоторые из тех, кто был амнистирован, исчезли. Не все вышли из тех мест, где им оформили эту амнистию, потому что в сознании силовиков, это не очень укладывалось: «Как так, отпускать их?» До сих пор по амнистиям, которые применяются в Чечне не проходят реальные участники вооруженного противостояния федеральному центру. Тот, кто убивал или покушался на жизнь сотрудников правоохранительных органов, или милиционера, или военнослужащего, не подпадает под амнистию. И появился сильный психологический мотив - если не получается по закону, будем делать иначе.

Впрочем, если бы я следовал только этому объяснению, мне бы пришлось сказать, что там были некие самодеятельные формирования, которые по собственной воле похищали людей. Но это не так. В Чечне с самого начала второй чеченской формировалась неофициальная параллельная система мест заключения, в которой людей держали, видимо, допрашивали (судя по тем следам, которые остались на найденных телах) и убивали.

Их держали в воинских частях, поначалу, пока продвигалась российская армия по территории Чечни. Замечу, что вот так же держали в будановском полку несколько человек, которые задержаны были на посту у села Дубаюрт. Были потом найдены их тела у села, куда потом будановский полк от Дубаюрта передислоцировался - к селу Тангичун(?) Их, видимо, держали, перевезли с собой, там убили. Эта практика продолжалась и местами содержания были, например, место расположения группировки федеральных сил «Запад», шамановской группировки у того же села Тангичун(?) или Ханкала - главная база федеральных сил в Чечне.

Людей пытали и убивали. Не стоит думать, что это было эксцессом исполнителя. В феврале 2001 года рядом с главной базой федеральных сил в Чечне - Ханкалой - была найдена свалка человеческих тел в дачном поселке «Здоровье». Пятьдесят пять тел. Все опознанные тела принадлежали людям в разное время в разных местах задержанных федеральными силами. То есть, мы видим действия системы, которая людей в разных местах в разное время задерживает, похищает, увозит в какое-то одно место содержания, и дальше их тела обнаружены в одном месте. Отнюдь не эксцесс исполнителя, а система. Действующая система.

Очевидно, что людей пытали, добывали от них какую-то информацию, похищали новых людей. Кого-то, возможно, вербовали (в этот период шла активная вербовка, создание агентурной сети). Люди исчезали в ходе зачисток, когда через пытки и избиения прогоняли целые села. Порой десятки человек исчезали во время одной зачистки. Потом, когда зачистки были прекращены, то есть, когда федеральные силы могли являться в село и задерживать тех, кого им надо, не блокируя село целиком, уже, в ходе «адресных» спецопераций похищали конкретных людей, являясь на бронетехнике и увозя людей из конкретных блокированных домов.

Можно, конечно, встать на позицию адвоката дьявола, — кто нам сказал, что похищали в основном федеральные силовые структуры? В прошлом году была опубликована справка Октябрьского райотдела внутренних дел Чечни по расследованию исчезновения людей в Октябрьском районе. Из этой справки следовало, что несколько похищений людей было произведено боевиками и бандитами до и вначале второй чеченской войны. Один раз было то, о чем нам постоянно говорят федеральные пропагандисты, то есть, некто попытался инсценировать свое похищение, чтобы скрыться от правоохранительных органов, а все остальные похищения - десятки (то есть более 90%) - это дело рук различных силовых структур, федеральных или местных.

Понятно, что масштаб этого огромен. До сих пор неизвестно число исчезнувших людей. Сейчас, по сообщению чеченских официальных структур, мы имеем дело с 4 300 исчезнувших. Правда, дальше расшифровывают, что речь идет о 1 500 исчезнувших в ходе первой чеченской войны и 2 800 исчезнувших во вторую чеченскую войну. Это немного странно, потому что о 2 800 исчезнувших по данным правительства Чечни говорили еще в конце 2002 года. То есть, получается, что за пять последних лет никто не исчез. На самом деле, говоря о таком числе исчезнувших, имеют в виду тех, кто учтен в уголовных делах, находящихся в ведении прокуратуры Чеченской республики. И по этим делам проходит около 2 800 исчезнувших.

Однако на самом деле мы знаем, что отнюдь не по каждому обращению граждан, далеко не по каждому обращению, уголовные дела возбуждались. И это число - это некоторая нижняя оценка. На самом деле число похищенных больше. Мы, опираясь на свою также неполную статистику, говорим о том, в Чечне исчезло заведомо больше трех и, возможно, до пяти тысяч человек за время второй войны. Согласитесь, огромная цифра.

Если вспомнить, что прошлая такая эпидемия исчезновения людей была в 37-38 годах, когда жертвы большого террора назывались приговоренными к десяти годам лагерей без права переписки. То есть, их родственникам не говорили, что они расстреляны. Люди исчезли. Их могилы не известны. Тогда было расстреляно более восьмисот тысяч человек, из расчета на население тогдашнего Советского Союза.

Если мы составим современную пропорцию современного населения Чечни, получится, что показатели Большого сталинского террора в Чечне в годы второй чеченской войны перекрыты. То есть, из расчета на тысячу населения исчезло больше. И последствия этого, психологические последствия, они чрезвычайно тяжелы. Нужна огромная работа, чтобы эту проблему решить - проблему наказания виновных.

По делам о похищении людей осужден ровно один сотрудник федеральных силовых структур. Это известный Лапин, милиционер из Нижневартовска, который был доведен до суда лишь потому, что умудрился угрожать Анне Политковской, используя свой оперативный позывной в качестве подписи в электронной почте. Стал известен и был осужден. Его начальство не осуждено. Оно находится на свободе, хотя в Октябрьском временном отделе внутренних дел, в котором работал Лапин, в 2000-2002 годах исчезли десятки человек. Прокуратура, которая ведет эти уголовные дела, не достигает результата, по той причине, что она имеет дело не с преступлениями, совершенными какими-то неорганизованными структурами. Например, если посмотреть, как расследуются похищения, совершенные бандитами до второй войны или в ее начале, там как раз достаточно высокая раскрываемость. А здесь мы имеем дело с системой организованной безнаказанности.

Похитители людей, как мы знаем по эпизодам, в частности по таким, какой здесь приводил Сергей Адамович, в Карабулаке, имели при себе документы так называемого «оперативного прикрытия». Даже если эти документы будут где-то зафиксированы, найти по ним человека, виновного в похищении, невозможно. Следствие, насколько мы знаем, не имеет доступа к журналу выдачи документов оперативного прикрытия. То есть здесь - системное противодействие. Нет в этом деле и политической воли. Ну, понятно почему. Так что здесь перспективы нерадостные.

Другое дело, что во многих случаях родственники исчезнувших во многих случаях могут начать, скажем так, свое следствие. Мы знаем, например, что по некоторым из дел, рассмотренных в Страсбурге, фигурировали какие-то документы и видеоматериалы. Если вспомнить дело Шахида Байсаева, исчезнувшего при зачистке поселка Собачевка, забыл его официальное название, после перестрелки между подмосковными омоновцами весной 2000 года и исчезнувшим потом Шахидом Байсаевым, то в материалах, переданных в Страсбург, фигурировала видеозапись того, как бьют этого самого человека, задержанного и потом исчезнувшего, военные. Запись была куплена у военных. При нынешней коррумпированности наших силовых структур и приложенной настойчивости, вероятно, можно расследовать такого рода дела. Однако, понятно, что это не есть то правосудие, которое будет вершить государство. Это наоборот подталкивает людей к борьбе с государством.

Поиски самих пропавших. Здесь тоже нерадостное состояние и безрадостная перспектива. Год назад, в декабре 2006 года чеченские власти говорили о том, что в течение года решат эту проблему, что будут предприняты решительные усилия для нахождения, наконец, пропавших людей. В течение года мы не слышали никаких содержательных промежуточных отчетов об этой работе. Единственное, что всплывало в выступлениях чеченских чиновников, что есть список мест захоронения с общей численностью в тысячу человек. И, видимо, люди, которое это слышали, должны были понять, что речь идет об исчезнувших. Дело в том, что мы знаем этот документ, потому что он давно стал достоянием гласности. Это неполный список МЧС такого рода захоронений неопознанных тел, большую часть которого составляют массовые захоронения у села Гойское(?), захоронение погибших при штурме села Комсомольское боевиков, которые не относятся к категории нами рассматриваемых. Нет карты захоронений, руководствуясь которой можно было бы найти похищенных.

Как в Советском Союзе с 1922 года места захоронения казненных составляли государственную тайну, и когда речь идет о поиске массовых захоронений жертв Большого террора, мы не можем рассчитывать на государственные архивы. Там нет такого реестра, в котором учитывались бы расстрельные полигоны. Так и теперь нет некого единого реестра тех мест, где захоронены исчезнувшие. А мы должны понимать, что похищение человека, скорее всего, подразумевает под собой внесудебную казнь.

С этой проблемой, с тем, что люди не будут захоронены и не будет справлен социальный траур, тоже нам остается жить. Нету даже систематической работы по сведению воедино сведений о найденных телах и об исчезнувших людях. Сейчас объявлено о такого рода инициативе федеральных правоохранительных органов, чтобы можно было искать безвестно пропавших в России в целом. Казалось бы, в Чечне это давно нужно было сделать, но там разыскные дела с целью найти тело далеко не всегда заводятся одновременно с возбуждением уголовных дел прокуратурой.

Таким образом, есть последствия, с которыми непонятно как бороться. Во-первых, проблема похищенных людей - это источник напряженности и источник мобилизационной базы для вооруженного подполья. По сути дела, пока проблема решена не будет, вооруженное подполье не будет иметь проблем с кадрами. Во-вторых, имеет место организованная безнаказанность виновных в исчезновениях людей. Достаточно сказать, что человек, который отдал приказ расстрелять задержанного раненного боевика перед телекамерами (этот боевик потом исчез), сейчас возглавляет северокавказский военный округ, то есть, генерал Александр Баранов. Это, видимо, некий сигнал.

Более того, сделаны существенные шаги в сторону оправдания этой системы исчезновений, оправдания правового. Я имею в виду введенные законодательные поправки, которые позволяют не выдавать тела тех, кто называется террористами, их родственникам. Это возвращает нас к практике советского периода. Более того, обеспечивает безнаказанность в случае пыток. И мы должны понимать, что есть еще одна проблема - международно-правовая. Организация Объединенных Наций приняла в прошлом году Конвенцию о насильственных исчезновениях. Эта конвенция еще должна пройти подписание и ратификацию государствами. Но мы имеем документ, который признает массовые систематические насильственные исчезновения людей в качестве преступления против человечности, которое должно вести за собой соответствующие международно-правовые последствия. Мы должны понимать, что массовые похищения людей на Северном Кавказе во время второй чеченской войны вполне подпадают под это определение.




Доклады



© 2001 - 2012 Sakharov Museum. При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт www.sakharov-center.ru (hyperlink) обязательна.