Музей и общественный центр им. Андрея СахароваГлавная страница сайтаКарта сайтаОб Андрее Сахарове
Общественный центр им.Андрея Сахарова
Сахаров
А.Д.Сахаров
Анонсы
Новости
Музей и общественный центр имени А.Сахарова
Проекты
Публикации
Память о бесправии
Воспоминания о ГУЛАГЕ и их авторы
Обратная связь
 НОВОСТИ   АФИША   МУЗЕЙ И ОБЩЕСТВЕННЫЙ ЦЕНТР   ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ  
    Главная >> Музей и общественный центр >> Выставки >> "Осторожно, Религия" >>   
  Вернуться к списку расшифровок аудиозаписей процесса в Таганском суде.
Выставка "Осторожно, Религия!"

Таганский суд. 25.01.2005
Допрос специалиста Е.Э.Кикодзе, приглашенной стороной защиты.

Судья Прощенко В.П.: Паспорт у вас есть? А где ваш паспорт?

Специалист Кикодзе: В паспортном столе, я прописываю ребенка.

Судья: Давайте тогда документы, какие есть, что может подтвердить вашу личность.

Специалист Кикодзе: У меня есть страховой полис, и есть членский билет в «АЙКО».

Судья: При таких документах сторона защиты и обвинения согласны проводить допрос?

Защита: Да, ваша честь. Это человек известный, и нет никаких сомнений.

Гос. обвинение: Мы не будем возражать, ваша честь.

Судья: Назовите вашу фамилию, имя, отчество.

Специалист Кикодзе:Кикодзе Евгения Эрговна.

Судья: Когда родились?

Специалист Кикодзе: Я родилась 7-го июля 1967 г.

Судья: Где вы проживаете?

Специалист Кикодзе: В Москве, (называет адрес).

Судья: Вы работаете или нет?

Специалист Кикодзе: Нет, я с ребенком сижу.

Судья: Мы пригласили вас в качестве специалиста по уголовному делу. Я объявляю вам ваши права и обязанности, установленные статьей 58 УПК РФ. В частности, вы вправе отказаться от участия в судопроизводстве, если не обладаете специальным познанием. Вы не обязаны свидетельствовать в отношении себя и своих близких родственников, вправе задать вопросы участникам, если что-то не понятно, не вправе уклоняться от вызова суда. Я вас предупреждаю об уголовной ответственности по статье 307 и 308 УК РФ за дачу заведомо ложного заключения и за отказ от дачи такового. Вам понятны права?

Специалист Кикодзе: Да.

Судья: В зале суда находятся подсудимые Самодуров, Василовская и Михальчук. Скажите, вы знакомы с ними?

Специалист Кикодзе: Да.

Судья: Какие отношения сложились у вас с ними? Назовите имена каждого из них.

Специалист Кикодзе: У меня только официальные отношения. Я знаю этих людей только по общественной значимости в искусствоведении. Я знаю Самодурова как директора музея. Я его видела на открытии выставки. Я знаю Анну Михальчук как автора статей и как куратора.

Судья:Василовскую вы знаете?

Специалист Кикодзе: Нет.

Судья: Пожалуйста, вопросы защиты.

Защита: Скажите, вам известно, что в музее и общественном центре имени Сахарова два года назад проводилась выставка под названием «Осторожно, религия!»?

Специалист Кикодзе: Да, известно.

Защита: Обращался ли к вам кто-либо из сидящих на скамье подсудимых с просьбой дать свою оценку как выставке, так и заключению экспертизы, которая была проведена в ходе предварительного следствия?

Специалист Кикодзе: Я расценила материал, помещенный на сайте сахаровского центра, как призыв оказать поддержку и поэтому вмешалась.

Защита: Значит, напрямую обращения не было? Вы читали сайт сахаровского музея и прочитали, в том числе, заключение экспертизы и расценили как призыв дать свою оценку?

Специалист Кикодзе: Да, высказать свою гражданскую позицию.

Защита: Почему вы посчитали себя человеком, способным дать такую оценку? Кто вы по образованию и какова ваша профессия?

Специалист Кикодзе: В 1989 году я закончила МГУ со специальностью искусствовед. С тех пор занималась только современным искусством. Курировала выставки, писала статьи. У меня достаточно длинный послужной список. Последнее время я была куратором одной из крупнейших галерей: Гельмана в Москве. До этого я работала в Государственном центре современного искусства. Я член ассоциации искусствоведов и международной ассоциации «АЙКА».

Защита: А что это за ассоциация?

Специалист Кикодзе: Это ассоциация критиков современного искусства.

Защита: Т.е. современное искусство – это ваша специальность и ваша работа?

Специалист Кикодзе: Да.

Защита: Вы с выставкой и с работами, которые на ней были, непосредственно знакомились?

Специалист Кикодзе: Я на выставке не была, но я видела фотографии работ, я лично знаю некоторых участников выставки и полагаю, что в состоянии оценивать происходящее.

Защита: Скажите, у вас есть при себе заключение, которое вы подготовили и передали? Оно находится сейчас в деле, ваша честь. Листы 51-59 в 15-м томе.

Специалист Кикодзе: Да, вот оно передо мной.

Защита: Ваша честь, специалист огласит сейчас свое заключение. А мы зададим только дополнительные вопросы. Уточняющий вопрос. Тот анализ, который вы провели, подписан вами и Шабельниковым. Это ваш коллега?

Специалист Кикодзе: Да.

Защита: Он тоже искусствовед?

Специалист Кикодзе: Он художник, известный художник, чьи картины хранятся, в частности, в Третьяковской галерее.

Защита: Будьте любезны, огласите заключение.

Специалист Кикодзе: Этот анализ состоит из нескольких глав, которые я буду сначала называть, а потом читать.

Глава первая «Непрофессиональный уровень экспертизы».

Среди шести граждан, выбранных прокуратурой, нет ни одного искусствоведа, специализирующегося в области новейшего искусства. Более того, половина выбранных с целью проведения экспертизы граждан искусствоведами вообще не являются. Следовательно, их мнение, как и мнение любого другого частного человека, не может играть роли в уголовном деле. Что касается трех отобранных для экспертизы граждан, имеющих искусствоведческое образование, то лишь одна Энеева Н.Т. указывает область своей специализации «Современное искусство и русский авангард». Все остальные – это люди, занимающиеся древнерусским искусством. Однако ни в одной известной профессиональной искусствоведческой институции никогда не объединяются в одном секторе исследования эти два этапа: русский авангард «дореволюционный» и «начала века» и современное искусство, отсчет которого ведется со второй половины 20-го столетия. Не объединяются они из-за принципиальных различий как в культурно-идеологических устремлениях этих эпох, так и в системах их анализа. Думается, что подобный симбиоз в профессиональной сфере деятельностиЭнеевой обусловлен самим профилем организации, в которой она работает. Она работает не в профессиональной организации, а в институте общей истории РАН, который далек от проблем изобразительного искусства как такового. У меня вопрос, зачем же было приглашать для такого сложного процесса, как экспертиза, специалиста такого широкого профиля, как Энеева Н.Т., когда только в одной Москве можно было найти достаточное количество специалистов, непосредственно занимающихся только современным искусством, и работающих в узкопрофильных организациях? Это, например, Государственный центр современного искусства, Государственный музейно-выставочный центр РосИзо, Ассоциация искусствоведов, Российская секция международной ассоциации «АЙКА», отделение истории искусств исторического факультета МГУ им. Ломоносова и, наконец, отдел новейших течений в Третьяковской галерее. Однако из Третьяковской галереи были привлечены два искусствоведа и оба сотрудники отдела древнерусского искусства. Это указывает либо на полную неосведомленность старшего следователя Котовой Е.К. о характере такой академической дисциплины как искусствоведение, либо на тенденциозность последней, проявленную в отборе экспертов. Для ясности состава данной экспертизы можно привести пример из области медицины, когда на медицинский консилиум для постановки сложного диагноза в области сердца приглашаются один кардиолог, правда, из больницы общего профиля, два стоматолога и три человека, не имеющих медицинского образования. Удивляет и сам факт согласия на участие в экспертизе подобного рода, данное сотрудниками отдела древнерусского искусства Козловой Ю.А. и Бекеневой Н.Г. Разве коллегам неизвестно, что в оценках подобного рода крайне важна степень владения предметом, которая у них отсутствует по причинам иной специализации? Разве ту и другую могли когда-нибудь пригласить, скажем, оппонировать диплом по теме современного искусства на отделение искусствоведения МГУ? Обоим из них прекрасно известно, что нет, ни при каких обстоятельствах. С какой же стати было высказываться относительно предметов, в которых являются несведущими, и дискредитировать свой статус профессионалов? Очевидно, что преследовались цели, далекие от их профессиональной чести. Ну а последние в этом ряду высказывания на тему выставки именовать экспертизами вообще неверно, так как сделаны они гражданами, не имеющими профессионального искусствоведческого образования – Цеханской К.В., кандидатом ист. наук, Марковой Н.Е., имеющей высшее образование по специальности «Социально-культурная деятельность» и Абраменковой В.В, имеющей степень канд. психол. наук. С равным успехом к экспертизе можно было бы привлечь учителей рисования средней школы, окончивших, как Абраменкова В.В. пединститут или прочих специалистов социально-культурной деятельности, пожелавших высказаться на тему современного искусства. Однако с помощью электронных поисковых систем легко можно убедиться, что данные гражданки были приглашены совсем не благодаря своей осведомленности в области современного искусства, а скорее вопреки оной, так как все они активные участники и авторы всевозможных ультрарелигиозных сайтов.

Второе. «Тенденциозность в выборе экспертов». Напрашивается вывод, что приглашение в эксперты трех непрофессионалов, активно проводящих в жизнь идеи православия, было продиктовано с самого начала некомпетентностью следователя Котовой Е.К. Ибо для истолкования экспертизы и защиты произведений искусства ею не было приглашено ни одного специалиста, имеющего научный стаж и публикации в этой области. Я намеренно употребляю слово защита, ибо современная культура и демократические ценности служат в сочинениях и высказываниях гражданок Цеханской К.В., Марковой Н.Е. и Абраменковой В.В. объектом нападок и оголтелой обывательской ненависти. Приведем все же некоторые отрывки из их опусов, хотя они лежат за пределами профессиональной искусствоведческой оценки, дабы охарактеризовать их уже не с профессиональной, а с человеческой стороны и продемонстрировать всю агрессивность и невменяемость их. Например, прежде чем защищать православие, Цеханская К.В. прославилась тем, что выступила в защиту наркотиков, а именно кактуса пейотль среди американского населения, в своей работе «Пейотизм – современная религия американских индейцев». Психоделика, в ее понимании, я цитирую: «в определенной степени способствует росту национального самосознания, сохранению культурного наследия (наркомания – это культурное наследие) и тем самым укреплению паниндейских тенденций, сплочению сил, находящихся в оппозиции к господствующей в США системе национального угнетения». То есть если ты исповедуешь свою религию и сопротивляешься угнетению мирового империализма, то позволительно употреблять наркотики. Это выдающееся умозаключение до сих пор возмущает отечественные и международные организации по борьбе с наркотиками. Абраменкова В.В. выступает как абсолютно противоположный пример суждения – это уже горе не от ума, а от недостатка образования. Окончив в 1973 году педагогический институт, она, видимо, не смогла продвинуться далее полученных там сведений о ведущих тенденциях современной психологической науки и поэтому называет психоанализ, я цитирую: «философией неоязычества, которое сегодня преподается в университете, с ее поклонением различным кумирам, со стремлением к потусторонним знаниям эзотерической премудрости». Этот «научный» перл примечателен еще и тем, что автору его известны лишь имена родоначальников психоанализа Фрейда и Юнга, а о развитии психоанализа в послевоенное время, связанное, к примеру, с Жаком Лаканом, ей ничего не известно. Наконец, апофеозом высказываний этих сторонних по отношению к искусствоведению граждан является одиозные сочинения Н.Е. Марковой. Не будучи врачом, заметим только, что ее утверждения относительно, я цитирую: «существования международной “Корпорации D”, осуществляющей свое влияние на все страны мира, системой из шести составляющих вредоносных сил, ответственной за распад СССР, моральное разложение молодежи, обнищание России» и прочая и прочая, как две капли похожи на явление, известное в психиатрии как «теория заговора». И, как следствие этой концепции, появляются следующие высказывания, я цитирую: «самые отвратительные проявления нового “искусства”: Тодоровский, Бондарчук, Евстигнеев, Гельман, Кончаловский, Орбакайте». Неистовое возмущение Н. Е. Марковой вызывает отдельно и современный кинематограф, в частности, широко известные отечественные ленты «Интердевочка», «Маленькая Вера», «Лимита». Ну и, наконец, кульминация искусствоведческой оценки – осуждение фильма прославленного Педро Альмодовара «Все о моей матери», получившего Большой приз Бразилии, французский "Сезар", приз Донателло (Италия), приз Каннского фестиваля за режиссуру, приз Германии за лучший неанглоязычный фильм, три европейские награды "Феликс", 7 призов Гойи (Испания), приз Британской киноакадемии, «Оскар», «Золотой глобус» (США). Этот фильм она предлагает вообще запретить. Грустно, что старшему следователю прокуратуры Котовой было, по-видимому, недосуг сделать предпринятое нами ознакомление с эстетическими и моральными воззрениями Цеханской К.В., Марковой Н.Е. и Абраменковой В.В., что и обусловило факт появления столь профессионально некомпетентных и интеллектуально ограниченных граждан в качестве экспертов. Но, повторяю, это и не может называться экспертизой, потому что все три гражданки не являются искусствоведами.

Следующее: «Тенденциозность и неграмотность экспертных суждений». То есть сейчас я буду высказываться относительно людей, имеющих искусствоведческое образование. Первое – это непонимание смысла экспертизы. Каждое из этих умозаключений требует отдельного рассмотрения. Поскольку двое из экспертов – Козлова Ю.А. и Бекенева Н.Г. – являются исследователями древнерусского искусства, в их суждениях отчетливо видна неосведомленность как относительно основных художественных тенденций XX века, так и важнейших открытий в области современной философии. У них совместная экспертиза. Например, указывая, что при экспертизе использовались методы формального и иконологического искусствоведческого анализа, они проявляют некомпетентность и отсутствие ориентации в современной методологии критики. Сегодня по отношению к современному искусству следует применять другие аналитические методы, прежде всего, это лингвистический анализ, структурализм и семиотику. В основу любого высказывания относительно произведения современного искусства должно лечь хрестоматийное произведение Вальтера Беньямина «Произведение искусства в эпоху технического воспроизведения». В этой, написанной еще в начале прошлого столетия, статье, выявлен и обоснован основополагающий для современной культуры факт – произведение искусства теряет уникальный характер в случае его репродуцирования. Иначе говоря, репродукция как таковая считаться произведением не может, на нее не распространяются авторские права и права собственности, поэтому знаменитый французский художник Марсель Дюшан мог безбоязненно пририсовать усы к репродукции леонардовской «Моны Лизы» – оскорблением шедевра этот жест не является. Точно так же замечательный отечественный художник Александр Косолапов, один из основателей направления соц-арт, может использовать любую репродукцию – будь то репродукция с иконы или рекламы кока-колы, или обоих вместе – в нашу эпоху полиграфическая копия не может приравниваться к оригиналу. Обобщая, можно сказать, что у всех есть право на репродукцию – каждый из современников волен поступить с ней так, как он хочет: религиозный человек приравнять к иконе, современный художник – к рекламе, атеист – вообще выбросить. Репродукция – ничья, никто, даже самый истово верующий не может предъявить на нее свои права, ибо не в состоянии их защитить, потому что невозможно проследить за судьбой всех репродукций. Незнание столь определяющего для современного искусства в культуре исследования привело экспертов к ошибочному умозаключению, я цитирую: «В данном случае очевидно глумление и над обрядами христианской, прежде всего, православной церкви…». Это говорится по поводу произведения Косолапова «Thisismyblood» Ошибочность данного заключения – как в частном, так и в общем характере. Во-первых, в православной церкви не проходит литургия на английском языке, поэтому слова «это моя кровь» по-английски («Thisismyblood») никакого отношения к православной литургии не имеют, а относятся к языку, на котором реклама кока-колы прозвучала впервые. Во-вторых, широкая популярность, скажем даже, тоталитаризм рекламы кока-колы во всем мире, а особенно в современной России, придает совершенно иной смысл произведению А. Косолапова. Опираясь на критический характер движения соц-арт по отношению к массовой культуре и ее лже-идолам, следует подчеркнуть совершенно иной смысл этого образа: анти-потребительский, анти-монополистский, анти-рекламный, который, к нашему огорчению, экспертам из Третьяковской галереи оказался совершенно недоступен.

Признав основными методами своей экспертизы иконологический и формальный методы, Козлова Ю.А. и Бекенева Н.Г. не придерживаются и их. В данном тексте нет ни одной ссылки на какое-либо из искусствоведческих исследований, только цитаты из Евангелия и их вольное авторское истолкование. Проще говоря, как когда-то Маркса нужно было вписать в предисловие к любой работе, так они вписали имена известных искусствоведов, на них ни разу после этого не сославшись. Причем из всех возможных эксперты намеренно останавливаются на самых оппозиционных по отношению к православию толкованиях. Почему видео с изображением разрубленной рыбы в инсталляции В. Орлова и А. Митлянской должно толковаться как (я цитирую) «глумливый символ слов Христа об искупительной жертве»? Бьющаяся в конвульсиях рыба, как любое умирающее создание, глумливым представать не может, это неверное, тенденциозное заключение. Трагичность и драматическая насыщенность этой работы выхолощены пустым и начетническим цитированием описания Тайной вечери – единственного источника, который нашли нужным упомянуть искусствоведы, люди с высшим образованием. Таким же тенденциозным следует считать утверждение о смысле произведения «Hallo, Dolly!»: «автор (речь идет об Ирине Вальдрон) ставит знак равенства или тождества между клонированием овечки Долли и непорочным зачатием Христа». И опять – притянутое за уши истолкование и полное игнорирование проблемы, которые ставит художник. Эксперты не понимают угрозу клонирования и не отдают себе отчета в опасности, с этим явлением связанной. Весь спектр актуальных проблем: социальных, политических, правовых, языковых, с которым работает современное искусство, остается вне их внимания. По их представлению, все содержание современной культуры сводится к противостоянию православной церкви. Наконец, при анализе работы «Непротивление злу насилием» эксперты вообще переходят грань собственной компетенции и принимаются защищать уже не иконы, а портрет писателя Федора Достоевского кисти Перова. Вероятно, в их понимании этот портрет может уподобляться иконе, что, конечно, свидетельствует о низком профессиональном уровне и неадекватности их оценок. Вместо Святого Писания они на сей раз цитируют слова художника И.Н. Крамского, однако высказанные в адрес не писателя Достоевского, а художника Перова, что это «один из лучших портретов русской школы вообще, в нем сильные стороны художника налицо». И на основании этих слов художника Крамского о портрете они начинают защищать от глумления крупнейшего русского писателя. То есть они путают портрет и личность Достоевского, и не могут отделить одно от другого. Это уже абсолютно непрофессиональная, неадекватная сентенция заставляет задуматься, а в состоянии ли были вообще искусствоведы понять суть вопроса, которой был поставлен перед ними? Кстати, коль скоро специалистам по древнерусскому искусству вздумалось выступить в роли исследователей русской живописи XIX века и Перова, каково будет их заключение относительно другой картины Перова, которая называется «Крестный ход на Пасху» и хранится она опять же в Государственном музее России? Наверное, изображение пьяных священнослужителей вкупе с перевернутой вниз головой иконой Спасителя должно им показаться уж никак не менее глумливым, чем конвульсии разрезанной рыбы. И как они вообще предлагают поступить в этом случае? Предать посмертной анафеме художника? Выбросить картину вообще из музея? Спрятать до лучших времен? Любое решение, принятое на основе защиты православия, будет в отношении картины Перова неправомерным, и это понятно всем – и верующим, и чиновникам от культуры, поэтому вопрос о судьбе перовского «Крестного хода» вообще никогда не поднимался для широкого обсуждения. Почему же эксперты считают возможным сегодня противопоставлять религию и культуру и защищают православие в ущерб современному искусству? Сами Козлова и Бекенева называют свой анализ «кратким и беглым». На наш взгляд, это слишком щадящее по отношению к себе определение. Следовало бы называть его состряпанным на скорую руку в расчете на невежественную публику. К тому же, обратившись к единственному, по сути, заслуживающему внимания (потому что она занимается современным искусством) заключению Энеевой Н.Т., можно убедиться, что вышеприведенная экспертиза Козловой и Бекеневой большей частью просто переписана с экспертизы Энеевой. Тогда следует рассмотреть единственный источник, в котором указывается образование и род деятельности как «современное искусство». Это Энеева Н.Т.

«Неверные интерпретации и признание экспертом своей несостоятельности как интерпретатора современного искусства». Энеева Н. Т. приводит в качестве базы для своих оценочных суждений целую плеяду мыслителей рубежа XIX и XX веков. Однако в отличие от искусствоведов-«древнеруссников», Энеева Н.Т. понимает опасность упреков в незнании основополагающих для современного искусства методов структуралистского и семиотического исследования и потому вослед именам Вёльфлина, Воррингера, Ригля и Дворжака тут же спешит упомянуть и прочих: Соссюра и Хомского, Ролана Барта, Леви-Стросса и Фуко – так что под конец вообще остается неясным, какой же именно из предложенных великими мыслителями нашего времени методов исследования она избрала. Оказывается, что, как и в случае с Козловой и Бекеневой, никакой, потому что на протяжении 25 страниц описания и анализа конкретных произведений нет ни одной ссылки или цитаты на упомянутые в первой части имена и теории. То есть приведенные в первой части ссылки на известные имена и теории можно считать пышной декорацией к основной задаче исследования, как ее формулирует Энеева. Вот основная задача: «Содержится ли в концептуальном и композиционном строе экспонатов ущемление прав религиозных конфессий с точки зрения самих этих конфессий». Думается, что вопрос следствия понят Энеевой Н.Т. абсолютно неверно, потому что, если бы речь шла о том, чтобы представить дело с точки зрения этих конфессий, то ее бы искусствоведческие усилия оказались излишними – достаточно было бы мнение священника. Нет, следствию требовалось мнение, высказанное специалистом по современному искусству, что означает – специалиста, способного применить на практике если не структуралистский анализ, то хотя бы хрестоматийный для студента-первокурсника метод Генриха Вельфлина, позволяющий наблюдать и выявлять процессы смены представлений и эволюции художественной формы. С этой задачей Энеева Н.Т. не справилась: выносимые ею оценки отрицают как наличие эволюции в современном искусстве, так и в целом какие бы то ни было ценности авангарда. Однако приведем конкретные примеры. В отношении работы В.П. Флоренского эксперт заявляет: «Здесь (в среде отечественного авангарда) “РПЦ” (Русская Православная Церковь) всегда звучит резко отрицательно, с ярко выраженным негативным оттенком». Там же звучит следующая сентенция: «Идеологический противник авангарда – Русская православная церковь». Эти заключения абсолютно неверны, так как среди современных отечественных художников есть немало верующих или сочувствующих православию людей. И тот факт, что работы некоторых из них были показаны в рамках выставки, никоим образом не свидетельствует об обратном. Критический взгляд не свидетельствует об отсутствии веры и стремлении оскорбить чьи-то религиозные чувства. Просвещенным людям свойственно аналитически относится ко всем явлениям окружающей действительности, даже по отношению к церкви, религию которой они исповедуют. Внутренние противоречия Русской православной церкви ни для кого сегодня не являются секретом, сведениями о нарушениях закона ее служителями наполнена вся отечественная пресса. Нельзя же требовать от православного журналиста, например, чтобы он умалчивал или приукрашивал подобные факты. Напротив, верующий человек должен, по моему мнению, еще более ревностно, нежели атеист, бороться с недостатками – не религии, а ее служителей. В произведении Флоренского «РПЦ» содержится предостережение именно такого рода – нужно поклоняться не институции, а празднику Воскресения Господня. Так же, как некогда в стихотворении Блока «Двенадцать» были строки, изобличающие тупость и самодовольство священнослужителей. Я цитирую Блока: «Помнишь, как бывало, пузом шел вперед, и крестом сияло пузо на народ». Но при этом нельзя не заметить глубоко христианский по духу смысл произведения «Двенадцать». Художнику, да и вообще творческому человеку, свойственно реагировать на ханжество особенно остро, отсюда и звонкое название выставки «Осторожно, религия!». Поскольку название это звучит почти как «Осторожно, дети!», и приписывать ему антихристианских смысл – это ошибка, если не специальное искажение смысла. Наконец, неверно в целом противопоставление церкви и авангарда. Искусствоведу, занимающемуся русским авангардом начала века, следовало бы знать, насколько важны были традиции иконописи и религиозного понимания космоса для Малевича, эстетики русской иконописи для Петрова-Водкина. В послевоенную эпоху, которую, судя по широкой специализации Энеевой Н.Т., она должна была бы знать, христианские идеи являлись определяющими для художественной деятельности Михаила Шварцмана. Метафизика в более широком смысле питала творчество Владимира Вейсберга и ФранцискоИнфантэ. Я называю имена, которые являются основными для нашей культуры XX века, и чьи работы выставлены в Государственной Третьяковской галерее и Русском музее. Вообще, Энеева Н.Т. грешит чуть ли не в каждом своем выводе грубыми, приблизительными и обобщенными характеристиками с изначально присутствующей тенденцией усмотреть в произведении кощунство и желание унизить чувства верующих. Например, при анализе работы Якова Каждана «Одежда для мессии» она усматривает цинизм в том, что каким-то образом это произведение корреспондирует с поисками святых, предпринятыми в последние годы историками, музейщиками, искусствоведами. И хотя сама замечает, что указание в название работы «для» явно относит к будущему времени, она все равно считает долгом привести полустраничные объяснения священного характера одеяния Христа. Причем тут Христос? Там написано «одежда для мессии». Однако ни упоминания Христа, ни тем более – его мук, в работе нет. Только указание на некоего возможного мессию (или того, кто назовется этим именем) приводит ее к мысли о пародировании здесь (я цитирую) «общепринятых в большей части цивилизованного мира сакральных ценностей». Получается, что ни в каком другом смысле, как религиозном, слово «мессия» или «мессианский» употребляться не может. Что это, как не откровенное мракобесие? Или, может быть, изучение трудов Панофского или Вельфлина привело гражданку Энееву к подобному выводу? Тогда напомним ей мысль Эрвина Панофского о «духовном состоянии», которую он приводит в своей работе «Готическая архитектура и схоластика». Эрвин Панофский пишет: «Благодаря распространению тех или иных суждений все мы, не имея глубоких познаний в биохимии, скажем, или в психоанализе, тем не менее, рассуждаем с величайшей легкостью о витаминной недостаточности, аллергии и различных комплексах». То есть, благодаря общему умонастроению эпохи, некоторые понятия теряют в это время свой конкретный смысл и начинают играть роль общих мест или метафор, что и происходит в случае употребления слово «мессия» в произведении Я. Каждана. В целом, относительно описания и анализа произведений искусства, которые производит Энеева, можно сделать вывод, что метафорическое мышление ей дается с трудом. Не доверяя, по-видимому, своей способности интерпретировать произведение искусства, относительно работы «Coca-cola» Косолапова она цитирует объяснение, данное директором музея Юрием Самодуровым и искусствоведом Оксаной Саркисян. Заметим, что данные объяснения ни Юрием Самодуровым, ни Оксаной Саркисян не предоставлялись в письменном виде, а записывались ею со слов или по памяти, поэтому использование их в качестве документа для ссылки неправомерно. Далее Энеева пишет, что (я цитирую) «кощунство как таковое является неотъемлемой частью образного строя этого экспоната». Это неверно, во-первых, потому, что кощунство означает глумление и искажение предмета культа, в то время как произведение Косолапова включает в себя репродукцию иконы, но не саму икону. Во-вторых, кощунство в прямом виде, как выражается Энеева, очевидно, означает оскорбительное для христиан искажение традиционного религиозного обряда, символа или высказывания. Ничего подобного в произведении А. Косолапова нет. «Шоковый эффект», как выражается эксперт, рождается не в результате прямого прочтения работы, а путем соединения (но не «отождествления», как пишет Энеева) сакрального образа с профанным, то есть происходит на символическом уровне и поэтому является метафорой. Хочется напомнить, что метафорами изобилует и само Евангелие, который непрерывно цитирует автор, позабыв все прочие упомянутые ею в «предисловии» имена известных ученых и теоретиков. Далее Энеева делает парадоксальный вывод, что экспонат рассчитан на восприятие именно воцерковленных христиан. Хочется спросить у нее, неужели она отождествляет музей Сахарова с церковным приходом, а выставку – с литургией? Если нет, то ее вывод неверен, потому что в светском месте, коим является музей, рассчитывать на появление именно воцерковленных христиан абсурдно. В анализе произведения Зражевской «Не сотвори себе кумира» Энеева вначале утверждает (я цитирую): «название только подталкивает к поиску смысла, вариантов которого можно сочинить, вероятно, множество». То есть эксперт хочет сказать, что у работы возможны разные истолкования, но тут же противоречит себе и сочиняет два, а точнее – одно. И вот ее итоговый пассаж: «Оно направлено против всякого Священного Предания, в том числе и против православного, но поскольку экспонатом представлена не католическая святыня, а именно сразу узнаваемый православный образ, то следует отнести эту реплику именно к русской православной традиции». Оставляя на совести автора такой термин, ею введенный, как «Священное Предание», заметим, что художник показывает не образ, а его отсутствие. Оклад, тем более, не подлинный, а имитация, предметом культа не является, а тем более – какой-либо святыней. Это всего лишь декор. Но вывод, который делает эксперт, отнюдь не декоративный (я цитирую): «откровенно уже даже не кощунственный, а прямо богоборческий смысл». Очевидно, что эксперт ставит перед собой уже не искусствоведческие, а иные задачи, а именно – богословские. В области же искусствоведения автор экспертизы допускает многочисленные ошибки и элементарное невежество. Например, она утверждает: «Кощунством является также предложение подменить лик святой иконы простым человеческим лицом. И неважно даже, в каких целях это делается. Кощунственен сам факт». Напомним Энеевой Н.Т., что художники Возрождения – Рафаэль, Леонардо да Винчи, Микельанджело – активно использовали в качестве моделей для изображения святых персонажей, в том числе Мадонны и Христа, своих близких и друзей, сохраняя при этом их портретные характеристики. Однако кощунственными картины Рафаэля никто не считает. И теперь мне бы хотелось перейти к перечню конкретных искусствоведческих ошибок, допущенных Энеевой Н.Т при проведении экспертизы экспонатов выставки «Осторожно, религия!».  Мы приведем только некоторые, потому что на каждой странице там миллион опечаток, неточностей и просто грубых ошибок. Поэтому приведем самые выдающиеся. Например, относительно произведения В. Орлова и А. Митлянской «Lastsupper», который она переводит почему-то буквально – «Последний ужин», в то время как это традиционное английское выражение, употребляемое дляобозначение эпизода тайной вечери. С той же точностью название NotreDamedeParis можно перевести как «Наша дама из Парижа». То есть она не владеет искусствоведческой терминологией, она не понимает, что «Lastsupper» – это «Тайная вечеря», а не «Последний ужин». По поводу того же произведения она пишет: «В натюрморте явно использованы приемы сюрреализма, то есть введение отвратительных натуралистических подробностей». Мы отбросим сразу слово «отвратительные», потому что это ее личные чувства и эмоции, не относящиеся к делу, заметим, что название течения «сюрреализм» образовано с приставкой сюр- , то есть «сверх-реализм». То есть ничего натуралистического в сюрреализме быть не может. Это сверхреализм, это не реализм. Третье. По поводу того же произведения она пишет: «Сюжет однозначно прочитывался как намек на агонию “умирающего” христианства через показ умирания его раннехристианского символа». Символ, к сведению Энеевой Н.Т. – условное понятие, как буква или цифра, и «умирать» символ никак не может. Умирать может организм, поэтому это просто неграмотность. Впрочем, это упрек уже не к профессиональному, а к общему образованию автора экспертизы. О работе В.А. Галстян она пишет: «Вероятно, если бы данный экспонат оказался бы на другой выставке, трактовка его могла бы быть иной, соответствующей иному контексту». Эксперт с очевидностью не понимает своей прямой профессиональной задачи – интерпретировать произведение искусства, не взирая на контекст его бытования. Искусствоведческая атрибуция произведения делается исходя из его внутренне присущих изображению характеристик и знания общих художественных закономерностей изобразительного языка того или иного направления в искусстве. Проще говоря, атрибуция основывается на способности эксперта соотнести конкретный памятник с закономерностями того или иного стиля, не взирая на контекст его бытования, который часто бывает противоположный. Например, Илья Зданевич открыл Пиросмани, вычленив его работы из банальных трактирных вывесок. Чирикову удалось распознать знаменитый Звенигородский чин Андрея Рублева на досках, найденных в сарае. Они закрывали бочку с кислой капустой. Еще раз о работе В.А. Галстян. Эксперт пишет: «Общая концепция работы, если она нами прочитана правильно, охватывает огромный исторический пласт». Здесь автор, уподобив башенки в видеофильме всему христианству, сам сомневается в своей интерпретации. Хочется спросить: «А если неправильно, то что тогда?» Получается, что тогда все выводы ложны, и автор не исключает такой возможности. Относительно семи произведений, которые автор выделяет как самые главные (хотя не приводит для этого никаких аргументов): «Сакральные предметы, попадая сюда, меняли свое значение на противоположное». Во-первых, хочется услышать от автора этого умозаключения, какие сакральные предметы присутствовали на этой выставке. Со своей стороны мы заявляем, что ни одного сакрального предмета в точном смысле этого слова на выставке «Осторожно, религия!» не было. Данное утверждение свидетельствует о том, что автор не владеет полной информацией о явлении, что для эксперта просто недопустимо, или же пытается сфальсифицировать ситуацию. Относительно произведения И. Вальдрон она пишет: «На место канонически принятого христианской церковью священного образа (речь идет о напольном коврике) подставляется продукт массовой тиражной культуры, на место сакрального – профанное, на место высокого – низкое». Стоит задаться вопросом – какие такие «места, канонически принятые христианской церковью» она имела в виду? Уж не место ли вышивки на напольном ковре, которое она априори считает «канонически принятым» для священного образа? Еще раз относительно произведения И. Вальдрон (цитирую): «Данное панно должно быть рассмотрено в контексте всего христианства в целом, ибо содержит глумление над главной святыней христианства, вне зависимости от его конфессиональной принадлежности. С точки зрения самого христианства данный экспонат является самообнаружениемапокалиптической реальности нашего времени». Первая, самая очевидная ошибка – в построении самой фразы: о чьей конфессиональной принадлежности идет речь? Затем – вопрос по существу: специалистом в какой области считает себя Энеева? «Современного искусства и русского авангарда», как она указала в своей биографии, или в области «самого христианства», от имени которого она сейчас выступает? Для этого ей надо было бы иметь по меньшей мере теологическую или богословскую степень. Относительно работы А. Дорохова «В начале было слово» она пишет следующее: «Данный экспонат содержит прямо высказанную оскорбительную характеристику христианства, приравнивая его к кровавым человеконенавистническим идеологическим системам и политическим режимам. Это уподобление есть прямая клевета, ибо общеизвестно и научно доказано, что именно христианство было той почвой, на которой выросли европейские идеалы гуманизма и широко понимаемой демократии». Хочется посоветовать, что прежде чем заявлять о «научных доказательствах» подобного рода, Энеевой следовало не то чтобы попросить консультации у коллег-историков по институту (еще осмеют), а просто почитать учебник истории средней школы – разделы, посвященные крестовым походам и инквизиции. И после этого уже заявлять, что на основе христианства были взращены европейские идеалы гуманизма и широко принимаемой демократии. Особенно в отношении Джордано Бруно была широко применяемая демократия. Относительно работы В. Щечкина «Непротивление злу насилием» читаем следующее: «Содержание данного экспоната следует рассматривать в контексте традиционного противостояния отечественного авангарда русскому национальному мировоззрению и русскому национальному самосознанию». Этого контекста никогда не было, нет и сегодня. Это – плод досужей фантазии Энеевой. Это был десятый мой пример. Если предыдущие девять примеров указывают на профессиональную несостоятельность Энеевой Н.Т. в области не только современного искусства, но и истории мирового искусства в целом, то последний пример с очевидностью разоблачает тенденциозность экспертизы как таковой. То есть наряду с пробелами в познаниях мы имеем здесь явное искажение исторической реальности в угоду клерикальной точки зрения. Таким образом, данная экспертиза не может считаться ни полноценной с научной точки зрения, ни независимой – с юридической.

Защита: Скажите, вы в своем анализе используете имена художников. А вообще о художниках, представленных на выставке, что вам известно? Это был дебют, это неизвестные в искусстве имена, или это художники, имеющие определенное положение, авторитет, имя? И, может быть, интерес к ним проявлялся не только музеем Сахарова, но и другими выставочными центрами?

Специалист Кикодзе: Я могу сказать, что подбор участников был очень широким и был представлен целый спектр российских современных художников и участников российского художественного процесса на этой выставке. И были все: были просто начинающие люди, и были просто столпы, основатели соц-арта, по чьим работам сегодня пишется история русского искусства послевоенная. Например, Александр Косолапов – это имя одно из самых достойных для нашего искусствознания, для нашего предмета. Его работы есть в Третьяковской галерее, о нем написаны работы. Например, существует история русского искусства, написанная Катей Деготь, где достойно освещено место Косолапова в художественном процессе.

Защита: Вы сказали о художниках, занимающих почетное место в русском соц-арте, в современном русском искусстве. Вообще это направление существует только в России, или такое направление характерно и для мирового изобразительного искусства, и к нему проявляется интерес и в других странах тоже?

Специалист Кикодзе: Да, вы правы. В Вашем вопросе содержится уже и ответ. Действительно, существует история искусства, написанная не только в России, но и за рубежом, в которой послевоенный период отмечается одним из ведущих направлений, которое называется поп-арт. Поскольку в России это направление работало не с рекламой, а с рекламой партии (потому что у нас вместо рекламы кока-колы, в основном, была реклама партии), то в отношении русского поп-арта применяется термин соц-арт. Это всем известно – это сегодня достояние культурной общественности – людям, которые склонны ходить в музеи и в Третьяковскую галерею. Там есть целый раздел экспозиции, посвященный соц-арту.

Защита: Если я вас правильно понял, это направление имеет даже на западе большее развитие, чем в России? Или, во всяком случае, более раннее? Мы все знаем, что до определенного времени у нас существовала и цензура, и не приветствовались, как минимум, уж не говорю о Бульдозерной выставке, и после художникам-модернистам было немножко сложнее, чем Шилову и его школе. Я хочу понять место этого искусства в системе.

Специалист Кикодзе: Именно потому, что в советской ситуации современное искусство подвергалось гонениям, у нас этот процесс начался на 15-20 лет позже.

Защита: То есть, в принципе, российское направление, которое вы назвали соц-артом, это не нечто исключительное и доморощенное, это часть мирового современного искусства?

Специалист Кикодзе: Абсолютно верно. Потому что не существует разных историй современного искусства. Существует история мирового искусства, к которой имеет прямое отношение и Россия. Правда, как в случае с провинциальной страной, здесь существует некоторое запоздание. Как и в случае с Китаем. Там тоже существует искусство, такое же, но поскольку там тоже была тоталитарная система, то оно тоже находилось под гнетом, и развилось позже.

Защита: Характерно ли для изобразительно искусства, я бы даже сказал не только для самого современного направления в искусстве, поп-арта, использование тех или иных религиозных сюжетов, религиозных образов? Вошли ли они составной частью в тематику, и обыгрываются ли они каким-то образом в произведениях? Характерно ли это? Или только исключительно эти сорок работ, которые были на выставке «Осторожно, религия!», вот так вот впервые коснулись религиозной темы?

Специалист Кикодзе: Ответ содержится в самом названии течения. Это поп-арт. Это популярное искусство. Все, что популярно в обществе, все, что репродуцируется, и все, что можно купить в метро, все эти предметы являются основой для работы художника. Что, в какое время является расхожим ширпотребом? Если поп-арт чаще всего работал с «Кока-колой», с рекламой гамбургеров, то соц-арт работал с лозунгами «Слава КПСС». Сейчас, если в метро самым расхожим товаром являются какие-то поделки, которые кто-то может считать религиозными, то для этого искусства это всего лишь популярная культура. Художник не делает различия в материале.

Защита: Я хотел начать с другого. Я имел в виду не как материал, а как содержательная часть произведения. Мысль заключается в том, что в религиозной православной живописи, вероятно, существуют какие-то каноны. И от которых, когда речь идет о религиозном использовании произведения, отходить нельзя. Характерно ли использование каких-то образов, сюжетов, библейских или евангельских, вообще для искусства? Для светского искусства. Можно ли использовать светскому художнику какие-то сюжеты, являются ли они принадлежностью только религии или стали частью культуры?

Специалист Кикодзе: Художники поп-арта считают, что…

Защита: Не обязательно художники поп-арта, я имею в виду в более широком смысле.

Гос. обвинение: Прежде чем мы дадим возможность специалисту ответить на поставленный вопрос защиты, хотелось бы отметить, что все же мы ограничены рамками судебного разбирательства и положением статьи 252 УК РФ о том, что судебное разбирательство ведется только в рамках, ограниченных пределами обвинения. А библейские сюжеты безотносительно к работам, представленным на данной выставке, которые достаточно косвенное отношение имеют к предмету судебного разбирательства. В связи с чем, уважаемый судья, я прошу снять этот вопрос. И попрошу обратить внимание защиты на постановку более конкретных вопросов, касающихся предмета судебного разбирательства.

Защита: Я дам небольшое пояснение, и вам будет понятно, ваша честь.

Судья: Да мне все понятно. Но обвинение просит снять вопрос. Я пока не понял вопроса.

Защита: Я очень рад услышать от уважаемого прокурора упоминание о статье 252. Эту статью я упомянул первый раз при встрече в этом суде 15 июня прошлого года. Когда вы будете задавать вопросы по конкретным работам, не вмененным в вину обвиняемым, вот тогда вспоминайте статью 252. А сейчас смысл моего вопроса в том, вправе ли художник использовать образы, предания, легенды, мифы, и т.д. вообще в своем творчестве, светский художник? Или это является достоянием только церковного искусства? Вам понятен вопрос?

Специалист Кикодзе:Да, понятен.

Защита: Потому что из нашей экспертизы получается, что не может. Это будет соединение сакрального с профанным.

Судья: Я хотел бы, чтобы вы помнили требования статьи 252. Так мы сможем продвинуться быстрей к постановке приговора и сэкономить время.

Специалист Кикодзе: Можно мне ответить? Да, абсолютно вправе. Вся экспертиза состоит только из священного писания, я отвечаю по этой экспертизе самой.

Защита: То есть использование священных образов в профанном контексте с вашей точки зрения не является кощунством, а является правом художника?

Судья: Хотелось бы, чтобы вы вопросы ставили, а не отвечали бы. Отвечать она будет. А вы на каждый свой поставленный вопрос сами потом даете ответ. Коллеги, давайте продвигаться, уважая друг друга. Понимаю эмоциональность и той и другой стороны, изложенную в том числе и экспертом и специалистом. Хотелось, чтобы мы нашли рациональное зерно.

Защита: Ваша честь, у меня нет вопросов.

Защита (другой адвокат): Вы только что сказали, что использование профанных символов – это смысл современного искусства. Мне бы хотелось, чтобы вы более подробно это пояснили. Что значит «смысл» современного искусства в использовании этих всяких профанных символов?

Специалист Кикодзе: Это очень общий вопрос, по нему можно прочесть целую лекцию. Я вам покажу книгу, которая называется «Отсутствующая структура». Это одно из самых популярных произведений этого ученого. Это основы семиологии. Эко пишет о том, чем сегодня является китч: «Стилистические приемы, уже прошедшие проверку, и именно поэтому в совокупности означающие в глазах широкой публики художественность. На таких установленных синтагмах основывается искусство китча, которое, не вырабатывая новых форм, услаждает публику уже апробированными престижными решениями». Итак, современное искусство противостоит китчу. И все, что делает китч, то есть использование устоявшихся кондовых мертвых форм, современное искусство пытается взорвать изнутри, чтобы освободить сознание широкой публики. Такой ответ вас устроит?

Защита: Да, вполне.

Специалист Кикодзе: То есть это борьба с шаблонами любого рода.

Самодуров: Уважаемый специалист, правильно ли я вас понял, что рецензированная экспертиза представляет собой публицистические статьи в качестве предисловия, в которых как вы сказали, не использованы ссылки на научные работы? И таким образом публицистические статьи никак не корреспондируют с предисловием, где упоминаются творческие методы. Я правильно понял, что они не корреспондируют?

Судья: Вы задаете наводящие вопросы. Формулируйте правильно вопрос. Наводящие вопросы вы не вправе ставить. Специалист, я вынужден попросить вас, чтобы вы пояснения давали суду. Такое правило уголовно-процессуального закона. Если я снимаю вопрос, то вы не должны на него отвечать. А вы сформулируйте свой вопрос по-другому, или я снимаю тот вопрос, который является наводящим.

Самодуров: Использовался ли научный аппарат, на который содержатся ссылки во вступлении к каждой экспертизе, в дальнейшем тексте экспертизы?

Специалист Кикодзе: На этот вопрос есть ответ в самом заключении. Но я отвечу. Нет, не использовался.

Самодуров: В экспертизе Абраменковой, и это вошло в обвинительное заключение, говорится о том, что использовались на выставке методы скрытного психологического манипулирования сознанием. Как вы понимаете, это в контексте…, и может ли скрытое манипулирование сознанием быть оскорбительным?

Специалист Кикодзе: Как я уже сказала, по моему мнению, суждение Абраменковой экспертизой являться не может, потому что она не профессионал, у нее нет специального образования. А то, что она пишет, это ее такие фантазии частного человека. На нее лично это оказало какое-то психологическое влияние. И это ее личные частные термины. Просто гражданка так высказалась.

Самодуров: Скажите, пожалуйста, есть ли в вашей точки зрения в этой выставке какая-либо четкая концептуальная направленность, выраженная в наглядно-демонстрационной форме? Судя по тем материалам, которые вы читали, и по тем фотографиям, которые вы видели.

Специалист Кикодзе: Мне кажется, что поскольку к участию в выставке были привлечены художники самых разных поколений, исповедующие самые разные взгляды, живущие как в России, так и за рубежом, говорить о какой-то единой общности вообще не приходится. Каждый говорил о том, что его волнует.

Самодуров: В экспертном заключении упоминается работа Тер-Оганяна. Очень часто этой работой, наряду с работами Косолапова и Комиссаржевской, интересуется прокуратура. Вы видели фотографии работ Тер-Оганяна?

Специалист Кикодзе: Да.

Самодуров: Можете с вашей точки зрения пояснить их смысл и с содержательной точки зрения, и с точки зрения того, является ли эта работа кощунственной, в силу того, что она представляет собой некий священный предмет, с которым как-то не так поступили.

Специалист Кикодзе: Я уже цитировала основную для всех нас, искусствоведов, работу Вальтера Беньямина, которая называется «Произведения искусства в эпоху технического воспроизведения». Эта работа написана в начале XX века, когда уже начали активно перепечатываться и репродуцироваться памятники культуры. И, собственно, в этой работе содержится предостережение, что, перепечатывая эти шедевры, мы не можем гарантировать того, что к ним сохранится то же отношение, что и к оригиналам. Нельзя запретить людям рисовать на фотографии Моны Лизы усы. В музее это нельзя сделать, с подлинником. Но когда вы репродуцируете, каждый может поступить с репродукцией, как вздумается. Право репродукции на уникальность, на ауру она теряет, поэтому при работе с репродукциями говорить о том, что здесь причинен ущерб памятнику – нельзя. Репродукция – это не памятник. С точки зрения искусствоведения репродукция не может приравняться к оригиналу никогда.

Самодуров: Я еще раз повторю свой вопрос. Он очень важный для обвинения, для объяснения сути дела. Вот установлено в заключении, что Тер-Оганяном, вероятно, использовано (слово «вероятно» – это из обвинительного заключения) для своей работы приобретенные им в Софринской лавке иконы, которые он использовал уже для создания нового произведения. С точки зрения современного искусства такое допустимо? Это меняет как-то характер этой основы или это остается священным предметом?

Специалист Кикодзе: С точки зрения современного искусства это священным предметом не является. С точки зрения закона и государственной – может быть. Но тогда это нужно вводить в закон. Например, государственный флаг сегодня можно купить в лавке, но оскорблять по закону его нельзя, вы за это можете попасть в тюрьму. Если необходимо, чтобы к иконам, продающимся в Софринской лавке, относились все как к религиозным памятникам, нужно издать закон, в котором будет написано, что образ Богоматери, даже репродуцированный, никогда нельзя рвать, уничтожать, жечь. Это должен быть такой закон, какой есть по отношению к флагу. Если такого закона нет, то это просто вещь, купленная. И обладатель вещи может поступать с ней так, как он считает нужным.

Самодуров: Спасибо.

Михальчук: Вы имели в виду курирование мною женских феминистских выставок, когда назвали меня куратором?

Специалист Кикодзе: Извините, я не очень хорошо знаю вашу специализацию. Мне казалось, что вы куратор более общего профиля.

Михальчук: То есть куратор вообще?

Специалист Кикодзе: Да.

Гос. обвинение: В самом начале, перед тем, как вы начали давать пояснения и оглашали свое заключение специалиста, вы сказали, что вы знакомы с некоторыми художниками, которые участвовали в выставке. Вы можете сказать, с кем вы знакомы, и как давно вы с ними знакомы?

Специалист Кикодзе: Да, я ведь тоже делаю выставки. И эти художники тоже принимали участие в моих выставках. Например, Александр Косолапов, когда я работала в музее Царицыно, был у меня такой этап, и мы делали выставки. И Александр Косолапов принимал участие в выставке, которая называлась «История в лицах», мы делали ее в 1997 году. И она выставлялась во всех крупных провинциальных музейных центрах. Каждан принимал участие.

Гос. обвинение: Ну, вы упоминали Вальдрон, Зражевскую.

Специалист Кикодзе:Вальдрон – это художница галереи, в которой я работала. Лично я с ней непосредственно не работала, но я ее знаю, потому что она художница той галереи, в которой я работала последние два года. А Яков Каждан принимал участие в моем проекте, который назывался «Джоржияфром ту». Он ездил в Грузию и делал тоже платье, кстати, посвященное грузинским культурным ценностям.

Гос. обвинение:Зулумян, Золян вам знакомы?

Специалист Кикодзе: Я их знаю лично, потому что встречалась на выставках, но как профессионал я с ними не работала.

Гос. обвинение: Скажите, пожалуйста, а когда вам стало вообще известно, что в Москве состоялась такая выставка «Осторожно, религия!»? От кого вы об этом узнали?

Специалист Кикодзе: Мне сейчас трудно вспомнить конкретно. Вы знаете, у нас на всех вернисажах обсуждаются примерно то же самое. Я думаю, что я узнала сразу же, как только это произошло. Я сначала услышала об этом, не помню, конечно, от кого и как, потом узнала через сайт. Я ведь дома сейчас ребенка воспитываю, поэтому сижу в Интернете много, и читаю материалы на сайте.

Гос. обвинение: Скажите, а желание каким-то образом выразить свое мнение и откликнуться на происходящее в какой момент вообще-то возникло? Может, кто-то обратился к вам? Уже этот вопрос ставился, но я хотела бы, чтобы вы раскрыли более подробно.

Специалист Кикодзе: Да, конечно, я понимаю, поскольку я занимаюсь современным искусством, и знаю отношение общества – у нас общество совершенно не подготовлено. Мы делали выставки в провинции, и всегда возникали дискуссии, дебаты по поводу того, что в искусстве красиво и не красиво. Потом в Третьяковке когда я работала, я работала в отделе пропаганды искусства. То есть у меня есть навык, и я понимаю сложности, связанные с восприятием искусства. Это происходило по нарастающей, сначала я почувствовала озабоченность, потом все больше и больше. Но когда я прочитала материалы дела, я почувствовала своим долгом вмешаться. На самом деле непрофессионалу может быть непонятно, но то, что опубликовано в виде экспертизы, это просто фальсификация. Это очень непрофессиональная, очень опасная вещь. Потому что это напоминает творения Лысенко в области генетики. Или, допустим, в сороковые годы у нас писали, что «кибернетика – это шлюха капитализма». Вот такого рода сентенции и возгласы есть в этом заключении. Это очень опасный документ. Он позорный.

Гос. обвинение: Но, к сожалению общество взрослеет на своих ошибках. Но вы немножко ушли от ответа на мой вопрос. Меня интересует, в какой момент вы присоединились к происходящему?

Специалист Кикодзе: Вот когда я прочитала материалы следствия, я поняла, что происходит подмена, что меня, искусствоведа, на дело не пригласили, экспертизу не попросили дать. А вот какую-то даму, которая имеет специализацию «социально-культурная деятельность» (что это такое, для меня непонятно), пригласили и она выступает в суде. То есть происходит подмена. Мой профессиональный статус отвергается, а приглашаются другие люди. Сегодня они приглашаются в суд, завтра они в университете заменят преподавателей, потом заменят людей в Третьяковке. Я считаю этот процесс опасным.

Гос. обвинение: И поэтому вы посчитали необходимым долгом вмешаться?

Специалист Кикодзе: Да, конечно. Это меня касается впрямую. Потому что когда-нибудь скажут, что дама Цеханская лучше соображает, чем я. Это не так.

Гос. обвинение: Вот вы говорите: «когда я познакомилась с материалами дела…». А когда вы с ними познакомились? И каким образом?

Специалист Кикодзе: Вот на сайте. То, что есть на сайте, то я и знаю. Больше ничего не знаю.

Гос. обвинение: А как вы познакомились с заключением экспертизы?

Специалист Кикодзе: Оно есть на сайте. Все опубликовано.

Гос. обвинение: Помимо образования в области искусствоведения, каким-то еще образованием вы обладаете?

Специалист Кикодзе: Нет. У меня высшее образование – искусствовед.

Гос. обвинение: А юридического образования у вас есть?

Специалист Кикодзе: Нет.

Гос. обвинение: У меня нет вопросов.

Судья: Я хотел уточнить. Вы сказали, что в 1989 закончили МГУ, да?

Специалист Кикодзе: Да.

Судья: Были ли у вас перерывы в работе с 1989?

Специалист Кикодзе: Были, я училась в аспирантуре, и сейчас я воспитываю ребенка, и взяла отпуск по уходу за ребенком.

Судья: Тогда вы смогли бы подсчитать свой стаж по специальности?

Специалист Кикодзе: Вы знаете, по специальности у меня стаж все время. Только вот сейчас он прервался, хотя я не знаю, может, послеродовой отпуск считается тоже, потому что аспирантура приравнивается к профессиональному стажу.

Из зала: Уже нет.

Специалист Кикодзе: Уже нет? Тогда получается, что мой трудовой стаж идет от 1989 до 2004 года.

Судья: Вы оценивали заключение экспертов с точки зрения правовой?

Специалист Кикодзе: Нет, я не умею этого делать. Меня тут легко поймать, потому что я не понимаю формулировки законов, я ничего этого не знаю. У меня есть просто здравый смысл, который говорит мне о том, что искусствоведов нужно приглашать на экспертизу, а специалисты социально-культурной деятельности могут подождать.

Судья: Еще есть у кого-то вопросы?

Гос. обвинение: Скажите, пожалуйста, вы, я так поняла, достаточно внимательно ознакомились с экспертизой, и в том числе вопросы, которые были поставлены перед экспертами, вам тоже вероятно знакомы?

Специалист Кикодзе: Да, знакомы, но я могу что-то забыть. Я читала.

Гос. обвинение: Нет, вы с вопросами знакомы, или вы только ответы читали? Или мотивировочную часть?

Специалист Кикодзе: А они все время в ответах цитировали эти вопросы. Если они их цитировали правильно, то я их знаю.

Гос. обвинение: Нет, вопрос: да или нет? Вы знакомы с вопросами, которые стояли перед экспертами?

Специалист Кикодзе:Да, знакома.

Гос. обвинение: Вам известно, что экспертиза поделена на несколько частей, на несколько как бы блоков?

Специалист Кикодзе: Она поделена формальным образом. Да, это мне известно, но я не нашла в этом никакой логики.

Гос. обвинение: Это ваше собственное суждение?

Специалист Кикодзе: Да. Тут все – мое собственное суждение.

Гос. обвинение: Вы со всеми экспонатами на этой выставке знакомы?

Специалист Кикодзе: Я думаю, что нет, не со всеми. Я не была на выставке. Но я думаю, что с большинством.

Гос. обвинение: На ваш взгляд, все ли экспонаты, с которыми вы имели возможность ознакомиться, все ли они являются произведениями искусства?

Специалист Кикодзе: Безусловно.

Гос. обвинение: Вы достаточно уверенно говорите, говоря о священных образах, об иконах, что во всех этих работах использовались репродукции.

Специалист Кикодзе: Да.

Гос. обвинение: Вам это откуда известно?

Специалист Кикодзе: Я смотрела работы и спрашивала. Этим я интересовалась.

Гос. обвинение: Ну, каким образом вы это узнали, из какого источника?

Специалист Кикодзе: Я спрашивала у авторов, я смотрела фотографии на сайте, я изучала произведения сами.

Гос. обвинение: «Я спрашивала у авторов» – это мне понятно. А вот вы сказали, что вживую вы произведения не видели?

Специалист Кикодзе: Произведения Косолапова я знаю, и вживую видела до того, как была устроена выставка. Например, это «Thisismyblood», я знаю этот принт очень хорошо, я его трогала руками, в музее.

Гос. обвинение: А остальные, кроме Косолапова, только на сайте и со слов авторов?

Специалист Кикодзе: Нет, я видела работу Каждана в подготовительном варианте. В ателье.

Судья: Больше нет вопросов? Спасибо. Можете идти.



Наверх