Поиск по сайту
Андрей Дмитриевич Сахаров. Биография. Летопись. Взгляды
Музей и общественный центр им. Андрея СахароваГлавная страница сайтаКарта сайта
Общественный центр им.Андрея Сахарова
Сахаров
А.Д.Сахаров
Анонсы
Новости
Музей и общественный центр имени А.Сахарова
Проекты
Публикации
Память о бесправии
Воспоминания о ГУЛАГЕ и их авторы
Обратная связь

RSS.XML


Пожертвования









Андрей Дмитриевич Сахаров : Библиографический справочник : в 2 ч. Ч. 1 : Труды : Электронная версия


Фильм Мой отец – академик Сахаров :: открытое письмо Генеральному директору Первого канала Константину Эрнсту


 НОВОСТИ   АФИША   МУЗЕЙ И ОБЩЕСТВЕННЫЙ ЦЕНТР   ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ    КАЛЕНДАРЬ 
    Главная >> Музей и общественный центр >> Выставки >> «Журнал на подоконннике. История издания А-Я»    
 
И.Шелковский

«Заметки из другого тысячелетия». Статья И.Шелковского

Журнал на подоконнике

Художники как дикобразы:
врозь холодно, вместе колюче.
(Чья-то шутка.)

Своим возникновением журнал «А-Я» целиком и полностью обязан Александру Ивановичу Сидорову (для друзей Алик), ему же принадлежит столь удачное и сразу всем понравившееся название «А-Я», в нем была некоторая энигматичность: «А-Я» - про что это? Он сгруппировал вокруг журнала художников, с которыми я его познакомил еще до своего отъезда, нашел пишущих статьи критиков (Гройс, Пацюков) и в первых номерах журнала были в изобилии представлены московские материалы.

* * *
Центробежные силы

Каждое общественное действие создается из множества индивидуальных эгоистических интересов. В какой-то области они совпадают и становятся коллективными. Так же было и с журналом. Сгустившись, собравшись на какой-то период, в силу тогдашних условий, они потом вновь рассыпались.

* * *

После седьмого номера, решив прекратить работу над журналом и заняться своими собственными художественными делами, я стал усиленно искать: кто бы мог продолжить редакторско-издательскую деятельность и выпустить еще хотя бы несколько номеров. Журнал есть и со своим лицом. Наработаны способы и приемы подготовки номеров, дизайн страниц. Известны все параметры издания. Я готов был ввести нового редактора в курс дела, передать ему свой опыт, быть рядом и при начале работы и в дальнейшем. Увы, ни в Париже, ни в Нью-Йорке (Москва тогда еще политически не созрела, хотя вскоре пиратские перепечатки из «А-Я», без указания источника, уже начали появляться) я не нашел никого, кто не только смог бы справиться с этим делом, но, как минимум, им заинтересоваться. Привлечь кого-то (с риском обнаружить впоследствии его полную некомпетентность) можно было лишь, посулив большие деньги в виде зарплаты. Но денег-то как раз и не было...

* * *

В какой другой стране к людям талантливым относятся с таким пренебрежением как в России? В XX веке в какой другой стране люди гениальные умирали от голода (Хлебников, Филонов)?

В 70-е годы начались отъезды, и власти, в лице КГБ, выдавливали (угрозами, предупреждениями) потенциальных диссидентов, в том числе и художников: такого добра у нас сколько угодно, чем больше вас уберется отсюда, тем нам спокойнее.

Считалось: еще останется. Ан, нет. По нашим подсчетам уехала почти половина неофициальных художников, рассеялись по миру. Порвались дружеские связи, исчезла среда. И художественная жизнь в Москве обеднела, померкла. Разрушить легко, создать трудно.

* * *
Страх

Сейчас уже трудно представить, насколько вся общественная жизнь того времени была деформирована страхом. Страхом необъяснимым, иррациональным, растущим неизвестно из чего. (Впрочем, почему неизвестно: регулярно кого-то сажали, ссылали. Как говорится, одного секут, а у десятков рубцы вспухают.)

В начале семидесятых в моей мастерской в Просвирином переулке собирались мои знакомые художники. Вот их имена: Борис Орлов, Ростислав Лебедев, Дмитрий Пригов, Павел Ионов, Иван Смирнов, Григорий Громов, Александр Максимов, Федор Васильевич Семенов-Амурский. Больше половины списка уже нет в живых. По стенам развешивались работы, затем каждый говорил о каждом все, что думал. Заканчивалась встреча чаепитием с бутербродами.

Однажды Диме Пригову пришла идея составить анкету по творческим проблемам и раздать всем участникам. И он раздал. На следующий день мне позвонил художник Семенов-Амурский: «Мы с Елизаветой Измайловной (его жена, друг, спутница жизни) посоветовались и решили от анкеты воздержаться.

Мы послушники, а такие самовольные анкеты - вещь очень и очень опасная». Эта была психика человека, пережившего 1937-й и дальнейшие годы.

Но страхом были поражены не только люди старшего поколения. Московский поэт-авангардист сумел как-то переслать в Париж через Алика Сидорова большой пакет своих машинописных листочков. Подборка стихотворений вполне невинных, не только по теперешним, но и по тогдашним меркам, сопровождалась строгой предупреждающей надписью, подчеркнутой красным карандашом: «Печатать лишь в случае моей смерти или посадки».

* * *
Писатели и художники

После выпуска литературного А-Я №1 нам хотелось продолжить эту линию, выпускать литературный журнал параллельно художественному. Конечно, своих сил мы не рассчитали, в тех условиях и при том финансовом положении журнала, это было утопией. Тем не менее, делались попытки подготовить второй литературный номер, материалов было много.

Поскольку основная сфера наших интересов была все-таки художественная, то хотелось связать оба эти издания чем-то общим. Я решил составить и разослать писателям анкету об их отношении к искусствам изобразительным, попробовать разговорить их на эту тему.

Советское общество в течение семидесяти лет было в стороне от мира, в изоляции от стран, где свободно, причудливо, капризно и неожиданно развивались все художественные формы. Следить за этим, быть хоть немного информированным о явлениях западного искусства было привилегией немногих, имевших контакты с иностранцами: дипломатами, студентами-славистами, журналистами. Но и здесь общий крен в сторону литературы сказывался в том, что искусствам изобразительным интересовались лишь единицы, т. е. практически сами художники.

Вспоминается очень характерный эпизод, рассказанный как-то мельком, в общем разговоре русским художником, живущим в Нью-Йорке, Сергеем Голлербахом. В квартиру к его знакомому литератору зашел бывший тогда в изгнании самый известный из современных русских писателей. Увидев на стенах картины (в т. ч. рисунки и картины самого Голлербаха) писатель сказал: «Ну, в живописи я ничего не понимаю». И прошел дальше. Вообразим себе художника, вертящего в руках книгу этого автора со словами: «Ну, в литературе я совсем не разбираюсь и читать не буду». Если уж выдающийся человек своей эпохи, наиболее образованный и культурный так говорит, то что же требовать от всех прочих «необразованцев».

Анкета получилась следующей:

1. Кто Ваш любимый художник? Какой художник или художественное направление Вам наиболее близко как писателю?

С творчеством какого художника Вы хотели бы сопоставить Ваше творчество?

2. Висят ли на стенах Вашего кабинета, комнаты, квартиры репродукции или оригиналы картин, рисунки, гравюры? Каких художников?

3. Ваш любимый жанр: портрет, пейзаж, сюжетная картина, натюрморт, абстрактная живопись?

4. Ваша писательская работа: важен ли Вам изобразительный момент в литературном тексте? Видите ли Вы зримо то, что описываете? Фигурируют ли в Ваших описаниях цвет предметов, их конфигурация, фактура?

5. Рисуете ли Вы сами? Часто ли посещаете художественные выставки?

6. Знакомы ли Вы с тем, что получило название «неофициальное искусство», а также с творчеством художников-эмигрантов? Есть ли среди Ваших друзей художники?

Мы разослали ее по всем имевшимся, доступным для нас адресам писателей, живших тогда в эмиграции. Через главного редактора парижской газеты «Русская мысль» эту анкету удалось послать даже Солженицыну в Вермонт. Увы, ни Солженицын, ни Максимов, ни Синявский, ни Войнович на нее не ответили. Зато пришел краткий ответ от Бродского. Его суть сводилась к тому, что литература и живопись несовместимы.

* * *

Доходы от продажи номеров едва покрывали почтовые расходы. Для переправки журналов в Америку я нашел такое средство, как «почтовый мешок». На почте оплачивается мешок, наполняется грузом до 25 кг и отправляется по назначению. В целом это намного дешевле, чем отправлять пакетами.

Но однажды вышло так, что я приехал в Нью-Йорк к Саше Косолапову раньше, чем пришел груз, и стал свидетелем его получения. Запломбированный мешок пришел раскрытым, многие пачки с журналами были растерзаны, какого-то количества явно не хватало.

И хотя я и потом вынужденно продолжал посылать журналы в Нью-Йорк этими почтовыми мешками, но прежнего ликования относительно простоты и дешевизны уже не было. И здесь, в свободном мире, был вопрос: что и как дойдет?

* * *
Акулы капитализма

Слава (так он просил себя называть) Ростропович хотел помочь журналу и придумал следующее. Нам тогда была очень нужна машина IBM, на которой набирались бы тексты журнала. Компьютеры тогда еще только зарождались. Ростропович написал письмо с просьбой нам помочь представителю этой богатейшей фирмы в Париже, подчеркивая, что журнал отстаивает свободу творчества в тоталитарной стране.

В конце он добавил, что посылает в подарок пластинку с записями своей жены Галины Вишневской, на которой «он ей аккомпанирует, стараясь не слишком мешать». На последних словах он почему-то особенно развеселился.

Письмо было переведено на французский и отправлено. Ответ пришел скоро. Он был сух и краток: «Маэстро, спасибо за пластинку. Фирма IBM не участвует ни в каких политических акциях».

* * *
Глупость повсюду

Обычно, молодого и незнающего что к чему (как здесь говорят «немотивированного») европейца трудно уговорить отвезти что-либо в Москву. Упаси бог, письмо или записку, но даже сборничек стихов Ахматовой. Он боится, не хочет рисковать. Обыск, лишение визы, невозможность стажироваться и т.д.

Но вот пример в другом направлении. Молодая француженка летит в Нью-Йорк. И просит дать ей пару адресов русских художников. Даю ей телефоны Саши Косолапова и Комара и Меламида. Прошу взять для них несколько только что вышедших номеров «А-Я». Взяла, но вскоре вернула. В журнале есть изображения Ленина и серпа и молота. При досмотре в аэропорту могут решить, что она везет коммунистическую литературу. Отказалась наотрез.

* * *

Писатель Виктор Некрасов обещал написать для журнала «А-Я» о своей встрече с Ле Корбюзье. При напоминаниях подтверждал: «Обещал и напишу». Так и не написал.

* * *
Покупатели

Звонок по телефону. Судя по голосу пожилая дама - назовем ее Клавдия Корытто - торопливо объясняет, что она с мужем итальянцем открывает русский ресторан недалеко от Елисейских полей.

Для русского ресторана ей нужны русские картины, что я могу ей предложить. Я сказал, что я ничем не торгую, у меня нет ничего, если ее что-то заинтересует, она может связаться с самими художниками.

Мы договорились встретиться в ее будущем перестраивающемся ресторане.

Среди обновлявшихся залов с еще некрашеными потолками мы сидели на прикрытых газетами стульях и модно одетая женщина листала вышедшие номера журнала «А-Я». Судя по ее виду, напечатанное на его страницах, явно не соответствовало ее ожиданиям. Она не знала, что сказать. Вдруг старуха оживилась и стала нервно тыкать ногтем в одну из фотографий: «Эту картину! Продайте мне эту картину! Я очень хочу эту картину! Я покупаю эту картину!» Я приблизился, полный любопытства, узнать, что же заинтересовало хозяйку русского белоэмигрантского ресторана. Это было произведение М. Авилова «На Мамонтова!» (1949 г.), помещенное в качестве иллюстрации к статье В. Комара и А. Меламида «Роль военного ведомства в советском искусстве». Всадник с шашкой на вздыбленном коне.

* * *
Помощь художников

«Будешь ты меня печатать в журнале - хорошо. Не будешь ты меня печатать в журнале - тоже хорошо. Словом, тебе это нужно, ты этим и занимайся», - ответил Олег Целков на просьбу дать слайды с его работ. Пришлось искать фотографа, оплачивать его время и работу, организовывать поездку в квартиру-мастерскую Олега. Работы Целкова в то время были монохромные как почтовые марки одной серии. Картина целиком зеленая, картина целиком розовая. Те же маски, лишь зубы переставлены. Мне хотелось столкнуть, вынести на обложку эти яркие контрастные цвета, причем дать композиции не целиком, а в виде фрагментов.

Журнал вышел. Звоню Целкову, задаю вопрос: «К тебе ехать далеко, если бываешь в городе, может встретимся где-то в центре?» Ответ: «Ну, уж нет. Чтобы поехать на метро, мне надо переодеваться. Ты сделал журнал, ты будь добр и привези мне его домой».



* * *
Полезные советы

Одним из переводчиков русских текстов на английский язык (все переводы, сделанные в Москве, оказались негодными) была русская женщина из казачек, жившая в Париже, но родившаяся в Америке, в семье эмигрантов. В конце работы она меня пригласила на обед в свой загородный дом и познакомила с мужем, представив его как американского писателя. Сомневаться не приходилось, он и по виду был таковым. Высокий, с бородой, в свитере, трубка в зубах - Хемингуэй. Усевшись в кресло и попыхивая трубкой, он долго и внимательно рассматривал премакет первого номера. Молчал. Я уже думал, что он вернет мне его, не сказав ни слова, но он, наконец, вынул трубку изо рта и заговорил. Интонация была медленная, значительная.

- В вашем журнале публикуются работы сына композитора Прокофьева. На американском радио Прокофьев второй по частоте исполнения после Чайковского. Вы должны (он не сомневался, что для нас это единственный выход) на обложке журнала крупными буквами по диагонали написать: «В этом

номере - сын Прокофьева». И вы распродадите весь тираж...

* * *

Некоторые парижские художники-эмигранты, из тех, что не были напечатаны в первом номере, встретили журнал враждебно. С обсуждения журнала, организованного в одной из парижских квартир, демонстративно ушли. Один из них сказал фразу (и мне ее тотчас услужливо передали), которая совпала с той, что будет потом в тексте погромной статьи в «Советской культуре»: «Скульптор из него не вышел, так он занялся журналом».

* * *

Если для советской пропаганды журнал «А-Я» был детищем ЦРУ, то в Париже на меня многие косо смотрели с противоположными подозрениями. От двух моих знакомых (первый - поэт и диссидент Вадим Делоне, с которым мы были знакомы еще по Москве, второй - писатель и диссидент Виктор Платонович Некрасов, с которым мы познакомились уже в Париже) услышал один и тот же вопрос: «Почему Глезер всем говорит, что ты - агент КГБ?».

- Не знаю, спросите его...

* * *

В середине 80-х годов в правительстве Миттерана министром культуры был социалист Жак Ланг. Судя по всему, он был более прогрессивным и открытым всему новому, чем его коллеги из правых партий.

Известный диссидент и правозащитник Леонид Плющ добился приема у него. А так как украинских изданий по искусству у него под рукой не было, он принес в кабинет Министра комплект журнала «А-Я».

Жаку Лангу журнал понравился. Он сказал, что если нужна помощь, то можно рассчитывать на него. И дал телефон одной из своих сотрудниц. Я стал звонить. Раз, второй, третий. Меня каждый раз просили, ссылаясь на занятость, перезвонить через две-три недели. После пятого или шестого звонка я прекратил попытки.

* * *

Прием в каком-то доме в Кельне. Все с бокалами вина. Борис Гройс знакомит с солидным господином - он директор банка и, кажется, коллекционер. Представляет нас друг другу и оставляет одних.

- Вы, кто? - спрашивает новый знакомый.

- Русский художник.

- Русский художник? - он медлит и морщит нос - Но, ведь вас не было в журнале «А-Я»?

* * *

Приятно было при знакомстве с каким-нибудь директором Музея современного искусства (например, в Осло) увидеть на его столе номера «А-Я».

* * *
Эпилог

После выхода литературного номера (1985 г.) КГБ решил, что пора кончать с этим безобразием: писатели, по традиции, считались более опасными, чем художники. Началась кампания по ликвидации журнала «А-Я», возможно последняя масштабная операция по борьбе с интеллигенцией до исчезновения этой организации (во всяком случае, в ее названии) в волнах перестройки. Газетные статьи, лишение меня советского гражданства («за действия несовместимые...» и т. д.). Через подведомственные органам эмигрантские издания художников уверяли в том, что я продался, наживаюсь на их бедах, ставлю их под удар. (Одновременно у Алика Сидорова проводились обыски и мешками изымались материалы будущих номеров.)

Внушалась мысль, что журнал из художественного превратился в политический, и с ним опасно иметь дело. Кое-кто (не все) в это поверили, и я стал получать письма из Москвы от художников с просьбой больше их не публиковать. Некоторые писали с сожалением, ссылаясь на обстоятельства. Некоторые- агрессивно, и слова о «чечевичной похлебке» или «Шелковский и иже с ним» шли уже не из советских газет, а из частных писем (Всеволод Некрасов, Свен Гундлах).

Кампания проводилась по двум направлениям: кнута и пряника. После угроз лишить художника мастерской и заработка ему сулили, если он выйдет из под дурного влияния «А-Я», выставки в парижских салонах.

Подставной организацией «Книга» были затрачены большие деньги и закуплено в Москве (Ленинграде, Тбилиси, Киеве, Ереване, Минске, Баку - как написано в газетной заметке того времени) множество произведений художников для продажи в Париже. Участников «А-Я» смешали с теми, кого тогда называли «левый МОСХ», да и просто с обычными соцреалистами, под предлогом (и с целью), что все можно продать.

И. Шелковский,
10.07.2008


Отзывы прессы





© 2001 - 2017 Sakharov Museum. При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт www.sakharov-center.ru (hyperlink) обязательна.